867 С0ЧИНЕН1Я Н. К. МИХАЙ.10ВСЕАГ0. 868 Россіи... водворена эта культура можетъ быть лишь тогда, когда современный крестьянскій строй упразднится... нужно въ эту массу всяческаго невѣжества и стародавнѣйшей рутины вбить желѣзный клинъ, который массу эту могъ бы расколоть сверху до низу... этотъ клинъ—фабричное производство. Таковы главнѣйшіе пункты Липаткиной теоріи. Теорія эта происхожденія дѣйствительно иностраннаго (какъ и всѣ прежнія наши теоріи, не исключая и славянофильской), но г. Эртелю захотѣлось подчеркнуть это „иностранство" всѣми средствами своего токарнаго станка. Вслѣдствіе этого Липатка и одѣвается, какъ иностранецъ, и ѣстъ, и ньетъ, и говоритъ, какъ иностранецъ. Одѣвается онъ, напримѣръ, не просто, въ европейскій общепринятый костюмъ, какой носятъ всѣ такъ называемые культурные рускіе люди. Нѣтъ, это было бы недостаточно иностранно. Правда, дома Липатка ходитъ именно такъ, только развѣ уже черезчуръ щеголевато для практическаго человѣка: батистовая рубашка, лаковые полусапожки, „англійскіе" духи. Но, отправляясь взглянуть какъ работаетъ молотилка, онъ надѣваетъ уже снеціальный, утрированно иностранный костюмъ „нѣмецкаго машиниста". Угощаетъ Липатка гостей завтракомъ, такъ и тутъ „стеклянные колпаки надъ блюдами, никантныя приправы, острые маринады и затѣйливые консервы, съ англійскими ярлыками придавали столу иностранное обличье". Доброе лицо Линатки,, носило заграничный отпечатокъ" и нритомъ опять-таки не просто заграничный, а какъ бы эссенцію всего заграничнаго, потому что въ лицѣ этомъ соединялись англійское высокомѣріе, французская бородка и нѣмецкій стеклянный взглядъ" . Благодаря такой необыкновенно старательной работѣ автора и выходитъ, въ концѣ концовъ, аккуратно выточенная деревянная фигурка съ ярлыкомъ, на которомъ четко написано; „иностранецъ Липатка". А потому и всѣ добрыя намѣренія автора представить намъ Липатку какою-то грозною силою разлетаются прахомъ. Эта неудача особенно ярко выстунаетъ въ заключительномъ эпизодѣ очерка „Иностранецъ Липатка и номѣщнкъ Гудѣлкипъ". Помѣщикъ Гудѣлкинъ, человѣкъ придурковатый (тоже аккуратно выточенный), въ восторгѣ отъ Линатки, и именно отъ этого „иностранства", долженствующаго внести въ наше отечество снокойствіе, довольство, порядокъ, красоту. Онъ хочетъ строить въ товариществѣ Линатки фабрику. Вмѣстѣ съ авторомъ Гудѣлкинъ проводить у Липатки день, восхищаясь его заграничными рѣчами, и, наконецъ, отправляются они спать. Но ночью нодслупшваютъ длинную бесѣду Липатки съ ньяныыъ отцомъ, длинную и оскорбительную, потому что отецъ и сынъ Чумаковы разсуждаютъ, между прочимъ, о томъ, какъ хорошенько объегорить дурака „Гудѣлку". Ну, и спрашивается, что же это за грозная сила этотъ иностранецъ Липатка, если даже, дѣйствительно, дурака Гудѣлкина не съумѣлъ объегорить и не могъ найти для такой интимной бесѣды комнаты подальше? Впрочемъ, тутъ, конечно, не точеный Липатка виноватъ, а самъ токарь. Надо замѣтить, что у г. Эртеля подслушиваніе играетъ болѣе или менѣе важную роль въ очень многихъ очеркахъ. Уже въ біографіи степняка этотъ послѣдній, вмѣстѣ съ избранницей своего сердца, подслушиваютъ бесѣду двухъ конокрадовъ. Въ „Липягахъ" авторъ нодслушиваетъ интимный разговоръ Любы съ Карамышевымъ, а потомъ ея же бесѣду съ Лебедкинымъ. Въ „ Визгу новской экономіи" онъ нодслушиваетъ тоже очень интимный разговоръ Пармена съ Ульяной. И т. д., и т. д. Вотъ и съ кознями Липатки онъ рѣшилъ покончить тѣмъ же простыиъ способомъ. Оно, конечно, бываетъ, что людямъ удается иногда подслушивать чрезвычайно любопытныя для нихъ вещи, но съ г. Эртелемъ это ужъ что-то слишкомъ часто случается, и учащенность эта не мало способствуетъ непріятной искусственности его образовъ и картинъ. Любопытно, что фигуры и сцены, брошенный вскользь, выходятъ у нашего автора гораздо жизненнѣе и правдивѣе тѣхъ, надъ которыми онъ старательно работаетъ. Напримѣръ, въ очеркѣ „Аддіо" онъ совершенно поглощенъ личными ощущеніями степняка и потому остальнымъ ему некогда пристально заниматься. И тутъ найдутся прекрасный картинки изъ дѣтскихъ воспоминаній степняка и очень удачный образъ отставного солдатика жандарма, который, распространяя въ пьяномъ видѣ слухи о нередѣлѣ, въ то же время грозно сирашиваетъ: „А съ какой съ такой стати вы, господинъ, съ нами, мужиками, водку пьете?.. Потому мы примѣчаемъ, ежели бунтъ... Мы имѣемъ предписаше". Или: „Теперича какимъ же такимъ манеромъ вы, господинъ, оспариваете насупротивъ газетъ и насупротивъ указа, напримѣръ", а указъ-то этотъ насчетъ „нрирѣзки"... Если бы поэтому г. Эртель поменьше обтачивалъ своихъ дѣйствующихъ лицъ, поменьше подслушивалъ, да поменьше терзалъ читателя описаніями природы и пейзажами, столь сильно вліяющими на настроеніе духа степняка, словомъ, если бы онъ не былъ такъ искусственъ, то можно думать, что его очерки были бы даже очень и очень недурны.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4