863 СОЧИНЕНЫ Н. К. МИХАШЮВСКАГО. 864 другую сторону, одолѣвается сомнѣніями, колебаніями, тревогами;- иногда слишкомъ острыми, надеждами, иногда слишкомъ розовыми; и уже потомъ, долго спустя, беретъ верхъ то или другое опредѣленное направленіе, по которому жизнь и течетъ по инерціи, неуклонно, пока опять не наступить моментъ перелома. Понятно, что моменты перелома, при всей своей неопредѣлеиности и тревожности, при всей той боли, которую они иногда доставляютъ участнику жизни, представляютъ особенный, исклютельно высокій интересъ для художниковъ. (Не для однихъ художниковъ, разумѣется, но я теперь только ихъ имѣю въ виду). Жизнь еще не успокоилась въ одномъ, опредѣленномъ руслѣ; одинъ какой-нибудь токъ еще пе поглотилъ остальныхъ; слѣды старины, то совсімъ расколотые новымъ клиномъ исторіи, то сохранившіеся полностію, удачныя и неудачныя пробы новизны, цѣлая коллекція типовъ, вызванныхъ борьбою издыхающаго стараго съ нарождающимся новымъ, самыя тревоги, сомнѣнія, надежды современниковъ—все это въ цѣломъ представляетъ настоящій кладъ для художника. Если же онъ настоящій художникъ, а не простой фотографическій аппарата, не свидѣтель, а участникъ жизни, то онъ и самъ захватывается этими тревогами и надеждами, которыя застав ляютъ его съ особенною чуткостью всматриваться въ явленія жизни и дорожить каждой черточкой ихъ. Такимъ образомъ, та небольшая группа нашихъ беллетристовъ, которая наполняетъ журналистику „мужикомъ", помимо всего прочаго, оправдывается и чисто художественными соображеніяии: ее тянетъ къ мужику вѣрный художественный инстинктъ. Къ этой группѣ принадлежитъ и г. Эртель. Задача, какъ и манера г. Эртеля, довольно полно выражается въ очеркѣ „Отъ одного корня", на которомъ мы и остановимся немного. Въ очеркѣ нѣтъ никакихъ событій. Это просто портреты двухъ мужиковъ. Василій Миронычъ, мужикъ богатый, степенный, умный, обстоятельный, даже „справедливый", но, вмѣстѣ съ тѣмъ, плутоватый и твердо помнящій, что своя рубашка всего ближе къ тѣлу. Отъ крестьянства онъ не отбивается только потому, что „конечно, уже мое дѣло не молодое, сохи не бросишь, съизмалѣтства съ ей... а что самое подходящее дѣло по нонѣшнимъ временамъ — торговое дѣло". О грамотности онъ разсуждаетъ такъ: „Граматы я не обученъ... я памятливъ. Бога гнѣвить нечего, только все-таки сподручнѣй бы... Особливо съ маслобойкой, дѣло мелкое: кому фунтъ, кому полтора... Какъ тутъ запомнить! А въ эфтой мелочи, въ фунтахъ-то, самый барышъ и есть... Аль опять разсчетъ... Возьмемъ хоть свинью, безъ разсчета съ ней никакъ невозможно. . За много ли куплена, сколько проѣла, почемъ пудъ легла, какъ тутъ безъ граматы-то сведешь?.. Вотъ теперь сынишку въ выучку отдалъ"... Мужикъ Трофимъ, односелецъ Василія Мироныча, разсуждаетъ иначе: „Возьмемъ теперь хоть грамату... Коли ежели съ совѣстью, ну, такъ! окромя спасенья ничего... Ну, а съ другой стороны —самое распропащее дѣло... Ты такъ разсуди—писарь! Что онъ можетъ? Онъ те и въ острогѣ сгноитъ и въ Сибирь сгонитъ... По нынѣшнимъ временамъ мужику безъ граматы никакъ невозможно... Ну, только и душу загубить ужъ такъ-то легко, такъ-то легко, а-ахъ! Вотъ, не въ осужденіе сказать, Василій Миронычъ свово сынишку обучаетъ... Куда онъ его прочитъ? Прямо, значитъ, міръ распорупшвать, кулачить... ишь, граматпому-то оно способнѣе на міръ-то плевать!" Трофимъ вообще мужикъ особенный. Онъ хранитель „дѣдовскихъ" преданій. „Въ давнія времена березовцы, благодаря особымъ, исключитѳльнымъ экономическимъ условіямъ, выработали въ себѣ, пожалуй, что изъ ряда вонъ выходящіе общинные инстинкты, „дружность", стойкость, сочувствіе къ своему брату —мірскому человѣку. Лѣтъ за десять передъ освобожденіемъ отъ крѣпостной зависимости, условія, благопріятствующія развитію этихъ общинныхъ, мірскихъ инстинктовъ, круто измѣнились. Міръ пошедъ въ разбродъ, началъ разлагаться. Верезовцевъ сосѣди ужъ перестали звать „дружными" „мірскими" людьми". Нѣкоторыясобытія,соверпіавшіяся во время самаго освобожденія, вызвали-было эту „дружность" опять насвѣтъВожій, но ненадолго". Такъ вотъ Трофимъ-то и есть почитатель и хранитель преданій былой „дружности". Въ качествѣ такового, онъ занималъ нѣсколько двойственное положеніе. Съ одной стороны, его дѣйствительно уважали, какъ уважали и носимыя имъ предапія, но преданія эти вмѣстѣ съ тѣмъ представлялись чѣмъ-то „по нынѣшнимъ временамъ" невозможнымъ, а потому практически Трофимъ значеніемъ не пользовался, а Василій Миронычъ даже называлъ его „блажнымъ". Въ заключеніе, г. Эртель размышляетъ: „Вѣдь вотъ отъ одного корня, изъ одной стороны, изъ одной среды, изъ одной деревни даже, при одинаковыхъ условіяхъ росли, одинаковый напасти испытывали... И вышло какое-то недоразумѣніе. Съ одной стороны: „главное дѣло —свинья", съ другой —„міръ"... За кѣмъ побѣда, за кого будущее?" Этимъ послѣднимъ вопросомъ исчерпывается вся задача „Записокъ степняка".
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4