857 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЦІЮ ОТЕЧЕСТВЕНБЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 858 сутствіе це'нза и присутствіе разстроенныхъ нервовъ еще не ахти какая достопримѣчательность, такъ что довольно даже мудрено построить на такихъ двухъ устолхъ типъ пессимиста. Очевидно, значеніе этихъ двухъ источниковъ огорченій степняка преувеличено г. Эртелемъ. Но и самъ степнякъ склоненъ преувеличивать свои бѣды. Въ самомъ дѣлѣ, онъ вспоминаетъ о своемъ любовномъ эпизодѣ еъ такимъ „сарказыомъ", съ такою мрачностью, которые приличествуютъ развѣ какому-нибудь баловню судьбы, никогда настоящаго горя не видавшему и потому принимающему за горе сущіе пустяки. Дѣвица испугалась „папа" и „скандала"... Помилуйте, да объ чемъ же тутъ разговаривать? а тѣмъ паче объ чемъ „саркастически" вспоминать? Такая дѣвица не только не та гага аѵів, не та фантастическая-. „огромная птица", какою она представлялась степняку, а явленіе, столь же обыкновенное, какъ и человѣкъ, не имѣющій ценза. Понятно, что въ ту минуту степняку могло быть больно, но совершенно ни съ чѣмъ несообразно такъ пространно и саркастически размазывать этотъ пустяковый эпизодъ по прошествіи многихъ лѣтъ. Степняку, напротивъ, слѣдовало бы радоваться, что дѣло разъяснилось на первомъ же свиданіи, что онъ не успѣлъ потратить на дѣвицу много силъ и не повелъ ее къ алтарю, въ чемъ, очевидно, имѣлъ бы потомъ всѣ резоны жестоко каяться. Если мы выйдемъ изъ нредѣловъ біографіи степняка, составленной г. Эртелемъ, и перейдемъ къ самымъ „запискамъ", то увидимъ прежде всего, что никакого перехода „отъ добрыхъ восклицаній къ пессимизму" тутъ нѣтъ. Въ первомъ же очеркѣ („Подъ шумъ вьюги") и на первыхъ же его строкахъ мы встрѣчаемся съ необыкновенно мрачнымъ настроеніемъ: „Тоска одолѣвала меня... Пошли бродить думы, воспоминанія... все горькія, невеселыя, подстать къ погодѣ... Напрасно я разыскивалъ въ этихъ думахъ, въ этихъ воспоминаніяхъ яркаго, свѣтлаго луча, напрасно напрягалъ память, вызывая его, этотъ лучъ, эту ободряющую полосу свѣта... Все была сплошная, одуряющая тьма... Рядъ фактовъ, одинъ другого безотраднѣе" и т. д. Наоборотъ, въ послѣднемъ очеркѣ „Аддіо!", рекомендуемомъ самимъстепнякомъ, какъ нѣчто особливо пессимистическое, мѣстами вкраплены такія „добрыя восклицанія" и въ такомъ количествѣ, что даже удивительно. Затѣмъ, во всѣхъ „запискахъ" фигура степняка оказывается выдержанною и съ біографіей согласною въ томъ отношеніи, что онъ, вонервыхъ, постоянно, безъ всякаго видимаго резона, нереходитъ отъ унынія къ возбужденію и, во-вторыхъ, нестерпимо назойливо носится съ своими личными ощущеніями, предъявляя ихъ и тогда, когда они нисколько не любопытны, и тамъ, гдѣ они совсѣмъ къ дѣлу не идутъ. Въ этомъ отношеніи особенно характеренъ очеркъ „Аддіо", гдѣ авторъ, по крайней мѣрѣ, разъ пятнадцать мѣняетъ свое настроеніе (а въ очеркѣ и двухъ печатныхъ листовъ нѣтъ) рѣшительно ни съ того, ни съ сего, но всякій разъ назойливо предлагая читателю проникаться этими калейдоскопическими измѣненіями. Вотъ, напримѣръ, на страницѣ 272 читаемъ: „И неодолимая печаль охватила меня. Я чувствовалъ, какъ сердце мое расширялось въ какой-то тяжелой и мучительной истомѣ, и тоскливая фальшь закрадывалась въ душу". Это на 272 страницѣ, а на 273-й: „И когда я сошелъ съ кургана, печаль покинула меня. Я забылъ боли и скорби, которыми жилъ доселѣ". А на 274-й опять: „И солнечный лучъ, игравшій на бѣлой стѣнѣ, снова показался мнѣ лучемъ умирающимъ, и неодолимая печаль обняла мою душу". Но это только до слѣдующей, 275-й страницы, потому что тутъ „дыханіе мое радостно стѣснилось; мнѣ показалось даже, что небо внезапно просвѣтлѣло и посвѣтлѣли комнаты, нереполненныя сумракомъ"... Фу ты. Господи, какой неосновательный человѣкъ! или не столько неосновательный, сколько неустанно прислушивающійся къ шуму въ собственныхъ ушахъ. Всякому случается болѣе или менѣе мѣнять настроеніе духа —то будто взгрустнется, а то повеселѣе станетъ. Но никому, кромѣ надоѣдливаго степняка, не придетъ въ голову нодмѣчать эти едва уловимые оттѣнки, раздувать ихъ въ нѣчто достопримѣчательное и доводить о каждомъ изъ нихъ до свѣдѣнія публики. Только такой, ноистинѣ несносный человѣкъ можетъ такъ приставать къ читателю: солнце сіяло уже, когда я всталъ; всталъ я съ лѣвой ноги, но потомъ нереступилъ на правую, а солнце все лило свои живительные, ласкающіе лучи; потомъ я постоялъ немножко на обѣихъ ногахъ сразу... Помилосердуйте, господинъ степнякъ! вѣдь до всего этого рѣшительно никому нѣтъ дѣла... Но очеркъ „Аддіо", по крайней мѣрѣ, такъ ужъ и отведенъ, прямо, откровенно, подъ личныя ощущенія автора. А вотъ не угодно ли прослушать, напримѣръ, разсказъ про „Офицершу". Офицерша эта—сельская учительница. Нѣкоторые намеки на нее читатель нолучаетъ уже въ первомъ томѣ „Записокъ степняка", именно въ разсказѣ „Отъ одного парня", и намеки эти такого рода, что читатель непремѣнно долженъ заинтересоваться личностью офицерши. И вотъ, наконецъ, во второмъ томѣ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4