855 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 856 ясность вычисленій ариѳметнческихъ. Они ясны до той поры, пока жизнь не затуманитъ и не загрязнить ихъ. Вотъ погодите, насмотритесь, можетъ быть. Все захватить своими нечистыми руками эта проклятая, эта изолгавшаяся жизнь, и, въ концѣ концовъ, получатся пятна, не болѣе"... И онъ въ уныніи поникалъ головой. Иногда же злился, обзывалъ меня Маниловымъ и уподоблялъ идеалы тульскимъ самоварамъ, что до тѣхъ поръ и блестятъ, пока новы, а чуть попадутъ въ руки кухарки, и конецъ ихъ блистанію. Вообще, онъ легко поддавался желчи. Но временами на него находила бодрость, и тогда страстное нетерпѣніе загоралось въ пемъ. Онъ ѣздилъ по сосѣдямъ, знакомился съ новыми людьми, говорилъ, проповѣдовалъ, строилъ проекты различныхъ мѣропріятій... А спустя немного снова сидѣлъ кислый и больной. И такъ во всю жизнь. Мнѣ кажется, особенно угнетала его пустота , какъ бы искусственно воздвигнутая вокругъ него: куда бы онъ пи сунулся, вездѣ встрѣчались запоры и преграды. Я говорю о цензѣ. Но, конечно, и не одно это угнетало; необходимо еще упомянуть о нервахъ, не дававтпихъ ему покоя". Затѣмъ половину всей „біографіи" степняка Батурина занимаетъ любовныйэпизодъ, разсказанный его собственными словами. Дѣло было и очень просто, и очень странно. Первое (и послѣднее) свиданіе степняка съ избранницей его сердца происходило въ іюльскую лунную ночь. Свиданіе шло сначала какъ и всѣ прочія свиданія, но вдругъ за кустомъ раздался шорохъ и потомъ разговоръ. „Мы замерли. Но я не выпускалъ изъ объятій милую дѣвушку и по возможности старался казаться твердымъ". За кустомъ, оказалось, нрисѣли отдохнуть и покалякать два конокрада, возвращавшіеся съ промысла. Калякали они несообразно долго для людей, только что укравшихъ лошадь и потому долженствующихъ помышлять о скорѣйшемъ бѣгствѣ. А влюбленные все это время стояли обнявшись. Но вотъ конокрады ушли. Дѣвушка заговорила въ томъ смыслѣ, что она очень боялась, а на вопросъ степняка, чего же она боялась, отвѣтила такъ; „Услышатъ... папа узпаетъ... Скандаль... Мало ли чего!" „Ну вотъ-то и конецъ моему роману, саркастически усмѣхаясь, добавляль Батуринъ. —Руки мои внезапно, какъ плети, скользнули по ея гибкому стану и въ безсиліи опустились. Во рту появилась какая-то сухая и непріязненная горечь. А туть, какъ на грѣхъ, мѣсячный лучь коварно легъ на ея губы и выраженіе страсти немилосердно растянуло ихъ. И что же мнѣ показалось—бываеть же глупъ человѣкь —мнѣ показалось; какая-то огромная птица бьется на моей груди... И, страшно сказать, все существо мое переполнилось непобѣдимымъ отвращеніемь". Наконець, еще одна черта: умирая, степнякь „обвель окружающихъ тоскливымъ взглядомь и спросиль упорно: „Да когда же мы переведемся на Руси?" Чт5 онъ этимъ хотѣлъ сказать, не знаю, прибавляетъ г. Эртель. Соображая всѣ эти біографическія черты, надо будеть, кажется; сказать, что г. Эртель довольно плохо исполнилъ завѣщаніе своего пріятеля. Изъ составленной имь біографіи рѣпштельно не видать того, что хотѣлъ уяснить современникамь степнякъ, не видать именно, „почему отъ добрыхъ восклицаній онъ нерешелъ кь пессимизму". Видно, что человѣку не везло въ жизни, по въ неудачахъ его нѣть ничего такого, что выдѣляло бы его изъ сотень и тысячъ другихъ неудачниковъ и хоть сколько-нибудь опредѣляло его индивидуальность. Предсмертнымьвопросомъ степняка, долженствующимъ выражать нѣчто характерное и глубокое, вы даже просто поражены, какъ совершенною неожиданностью. Рѣчь шла о „суматохѣ, путаницѣ, абракадабрѣ", господствующихъ въ нашемь отечествѣ, о „проклятой, изолгавшейся жизни", и естественно было бы ожидать, что степнякъ, болѣвшій, по словамь г. Эртеля, этими болями, скажеть цередъ смертью: „да когда же переведется эта путаница на Руси?" А онъ вдругъ: когда же лем переведемся! Это нѣсколько наіюминаетъ анекдотъ о томъ смѣшномъ человѣкѣ, который, разсказывая про свое восхожденіе на Казбекъ, говорилъ: такъ Еазбекъ (онъ показывалъ на аршинъ отъ полу), а такъ я (онъ поднималь руку сколько могъ выше головы). Какіе это такіе ыы? Очевидно, мы имѣемъ дѣло, по замыслу автора, съ какимъ-то достопримѣчательнымь тиномь, но не менѣе очевидно, что всякій читатель вправѣ подумать: „что онъ (г. Эртель) хотѣль этимъ сказать, не знаю"... Давайте, впрочемь, пересмотримь показанія г. Эртеля и самого степняка. Степнякъ имѣлъ чрезвычайно неровный характеръ и безпричинно, по крайней мѣрѣ, безъ такой причины, которую можно было бы уловить и указать, переходиль отъ унылаго настроенія кь возбужденному и обратно; но въ общемъ состояніе его духа измѣнялось все-таки въ одномь опредѣленномь направленіи, отъ добрыхъ восклицаній кь пессимизму. Г. Эртель обьясняетъ это тѣмь, что у него не было ценза, а были разстроенные нервы (собственно только эти два пункта и ясны). Степнякъ, съ своей стороны, прибавляетъ свое любовное разочарованіе. Надо, однако, признаться, что от-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4