853 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЦІЮ ОТЕЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 854 г. Эртеля такъ очевидны, что относительно ихъ не можетъ быть разногласія. Начнемъ съ „Записокъ степняка". Есть двѣ формы разсказа: описательная и повѣствовательная. Образчикомъ первой формы можетъ служить, напримѣръ, „Рудинъ" или „Отцы и дѣти" (благо теперь Тургеневъ у всѣхъ на языкѣ); образчикомъ второй —„Записки охотника" или „Первая любовь". Разница тутъ такая же, какъ между исторіей и мемуарами. Въ описательной формѣ авторское я не выступаетъ наружу, разсказъ развертывается самъ собой и, читатель приглашается слѣдить единовременно за всѣми дѣйствующими лицами, во всѣхъ подробностяхъ ихъ чувствъ, мыслейи дѣйствій. Въповѣствовательной формѣ разсказъ ведется отъ имени автора или другого опредѣленнаго лица, очевидца разсказываемыхъ событій: и понятно, что, вообще говоря, эта форма гораздо легче для художника, именно потому, что онъ тутъ играетъ роль очевидца и, слѣдовательно, не обязывается передавать читателю то, чего человѣкъ очами видѣть не можетъ; онъ только предъявляете свои личныянабліоденія,впечатлѣніяиощущенія. Однако, эта повѣствовательная форма можетъ стать и неизмѣримо труднѣе, если лицо, отъ имени котораго ведется разсказъ, само по себѣ представляетъ какой-нибудь интересъ съ точки зрѣнія художника. Въ „Запискахъ охотника", напримѣръ, л разсказчика само по себѣ нимало не интересно, а интересны Хорь, Еалинычъ, Чертопхановъ, Недопюскинъ, и т. д. Въ „Первой любви" художественная задача уже гораздо сложнѣе: читатель заинтересованъ не только образами и судьбой княжны Зинаиды и ея поклонниковъ, но и особенными ощущеніями самого разсказчика. Здѣсь очевидецъ, мальчикъ, испытывающій „первую любовь" и сталкивающійся на этой дорогѣ съ своимъ отцомъ, самъ по себѣ составляетъ художественную задачу. Въ лермонтовскомъ „Героѣ нашего времени", въ высоко-талантливой повѣсти Крестовскаго-псевдонима „Первая борьба", въ „Благополучномъ россіянинѣ" покойнаго Кущевскаго эта двойственность художественной задачи становится еще очевиднѣе и самая задача еще труднѣе: на созданіѳ разсказчика Печорина потрачено больше художественной силы, чѣмъ на созданіе княжны Мери или Грушницкаго, и для читателя, и для критики Печоринъ гораздо интереснѣе послѣднихъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ усложняется и задача критики. Для сужденія о княжнѣ Зинаидѣ и ея поклонникахъ въ „Первой любви", о княжнѣ Мери и Грушницкомъ, драгунскомъ капитанѣ, Вѣрѣ, докторѣ Вернерѣ въ „Героѣ нашего времени" мы имѣемъ матеріалъ завѣдомо односторонній. Эти образы стоятъ пере дъ нами, освѣщенные подъ угломъ зрѣнія влюбленнаго мальчика и такой особенной натуры, какъ Печоринъ. Поэтому надо прежде всего выяснить это особенное, необычное я разсказчика и сдѣлать въ остальномъ соотвѣтственныя поправки. „Записки степняка" написаны въ повѣствовательной формѣ. Спрашивается, что же это за степнякъ такой? Представляетъ ли его я какую-нибудь художественную ііретензію, независимую отъ самыхъ разсказовъ, или же „записки" представляютъ въ настоящемъ случаѣ пустую форму, безхитростный пріемъ, въ родѣ „Записокъ охотника" Тургенева? Судя попредисловію, озаглавленному „Мое знакомство съ Батуринымъ", нѣкоторая художественная претензія въ „степняка" дѣйствительно вложена. Позвольте мнѣ привести изъ этого предисловія довольно большую выдержку. „Батуринъ былъ близкій мнѣ человѣкъ... Передъ смертью онъ писалъ мнѣ и просилъ меня издать его записки. И странное дѣло, человѣкъ въ высшей степени скромный, онъ просилъ при отдѣльномъ изданіи помѣстить его біографію. Вотъ ужъ задача-то неблагодарная... „Я, говоритъ, хочу, чтобы видѣли, почему отъ добрыхъ восклицаній во вкусѣ Левитова я перешелъ къ пессимизму „Идилліи" и „Аддіо" и почему, вообще, я разметалъ свои силы и дошелъ до Ментоны. Все это вы помните". Странная и, повторяю, неблагодарная задача. Внѣпшіе факты изъ жизни Батурина таковы: происходилъ изъ дворянъ; ценза не имѣлъ; хозяйничалъ плохо (мужики его ужасно надували); курса въ университетѣ не кончилъ; женатъ не былъ... любилъ деревню и до конца дней своихъ бредилъ степью... Вообще, нужно сказать, человѣкъ онъ былъ глубоко почвенный и къ землѣ своей пришитъ былъ крѣпко. Это съ одной стороны. Но съ другой, эта земля мучила и терзала его неусыпно, Онъ всегда съ завистью говорилъ о 40-хъ и 60-хъ годахъ. —„Счастливые люди жили въ тѣ годы!"—часто восклицалъ оиъ, обыкновенно вздыхая при этомъ. —Чѣмъ же они счастливы-то, Николай Васильевичъ?—спрошу, бывало, я. —„к. тѣмъ счастливы, скажетъ, вѣра въ нихъ была, цѣльность была, врага они ясно видѣли, идеалы свои ощупывали руками,.. А теперь что! мы теперь точно мужикъ: стащили съ него барина, онъ и не знаетъ, кто его за горло душитъ. Ясность отношеній исчезла, суматоха какая-то всюду, путаница, абракадабра.,," И напрасно я пояснялъ ему идеалы, ясные, какъ кристаллъ; онъ съ тихою печалью улыбался, —„Да, они ясны, говорилъ онъ. —Но это ясность теоріи,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4