837 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАЕЦШ ОТЕЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 838 очень слезливы, но слезамъ ихъ вѣрить не слѣдуетъ, потому что плачутъ они не потому, чтобы ихъ растрогало нѣчто, достойное слезъ, а потому, что въ данномъ случаѣ, по кавимъ-нибудь причинамъ, проливающій слезы человѣкъ представляется имъ красивымъ; и они не задумаются совершить любую гнусность, если это нужно для того, чтобы нотомъ картинно заплакать. Въ самой гнусности усмотрѣвъ картинность, они, совершивъ ее, могутъ вообще предаться даже самымъ крайнимъ формамъ самоуниженія, но подъ условіемъ, чтобы и это выходило красиво; понятно, что въ дѣйствительности не всегда выходитъ красиво, а напротивъ, часто просто пошло и безобразно, но это уже дѣло эстетическаго такта или эстетической безтактности. Могутъ эти люди, наоборотъ, драпироваться въ холодную величавость, равно препирающую добро и зло,смѣхъ и слезы. Но и этому вѣрить не слѣдуетъ, потому что и это драпированіе тоже только для картинности продѣлывается. Правда, они очень плохо чувствуютъ различіе между добромъ и зломъ, потому что оно скрадывается для нихъ въ нравственно безразличной картинности. Но, собственно, ототъ индифферентизмъ обязывалъ бы ихъ только стоять среди презираемой ими житейской сутолоки въ видѣ нѣкоторыхъ монументовъ „невѣдомому Богу", какъ мраморъ холодтіыхъ, какъ статуя неподвижныхъ. Если же они рисуются своимъ безучастіемъ, пропагандируютъ его, подыскиваютъ ему разныя пышныя названія или возвышенные пьедесталы, то все это исключительно ради картинности, Затѣмъ эти нравственно скудный художественный натуры могутъ быть даровиты или бездарны, смѣшны или ужасны, мерзки или добродушны, но отличительная ихъ черта есть наивность. Наивность сказывается и во агногихъ поступкахъ и словахъ Ивана Грознаго (напримѣръ, въ его увѣщаваніяхъ Курбскому), но тамъ она маскируется совокупностью всего, что закрѣпило за нимъ прозвище Грознаго. Въ экземплярахъ маленькихъ, у которыхъ руки коротки производить въ дѣйствителыюй жизни столько и такихъ „экспериментовъ", сколько и какихъ требуетъ ихъ художественная фантазія, эта наивность, разумѣется, выдается ярче. Они, напримѣръ, съ величайшею трудностью усматриваютъ свои ошибки, какъ бы наглядны онѣ ни были, и совершивъ какую-нибудь глупость или гнусность, самымъ наивиымъ образомъ ждутъ себѣ если не награды, то, ^но крайней мѣрѣ, особаго, исключитель наго -снисхожденія. Это понятно: совершая глупость или гнусность, они были красивы или, яо крайней мѣрѣ, казались самимъ себѣ таковыми, а красивость, картинность есть для нихъ высшая судебная инстанція. Если, однако, жизнь ихъ самихъ какъ-нибудь больно уколетъ, то они съ такою же наивностью хватаются не только за различіе добра и зла, а даже за самыя узкія, обыденныя формулы добродѣтели и порока. Они доходятъ при этомъ почти буквально до понимаиія вещей того бушмена, который, на вопросъ путешественника о добрѣ и злѣ, съ полною у вѣренностыо отвѣтилъ: „ добро —украсть чужую жену, зло— это когда у меня мою жену украдутъ". Точно также они, напримѣръ, бываютъ часто очень мстительны, доходя въ этомъ направленіи до послѣднихъ степеней жестокости или глупости, но совершенно не понимаютъ близнеца мести—благодарности. Все это именно отъ того происходитъ, что при расположеніи мыслить не мыслями, а образами, и постоянно создавать картины, въ центрѣ которыхъ помѣщается ихъ „я", ихъ нравственное чувство находится на точкѣ замерзанія: оно возмущается только тогда, когда ихъ самихъ что-нибудь толкнетъ въ бокъ. Таковъ и комически добродушный донъ Руфъ. Ему показываютъ въ больницѣ трупъ только-что умершей молодой дѣвушки. „Донъ Руфъ вскрикнулъ отъ восторга.—Поразительно! Зіиренсіоі Слитыя язвы, безформеппая масса, порохъ гноя и крови, куча разлагающагося тѣла, брошенная на тополевую доску, выкрашенную черной краской. Одинъ глазъ лопнулъ и вытекъ отъ внутренняго жара. А какой запахъ! Каково освѣщеніе! Франчискьель, смотри и нюхай!" Спрашивается, чему тутъ радоваться? на что любоваться? Но дѣло въ томъ, что донъ Руфъ совсѣмъ лишенъ чувства дѣйствительности. Передъ нимъ встаетъ картина, не дѣйствительный, а нарисованный трупъ, ну, а картина, художественное произведете, изображающее трупъ, конечно, можетъ быть прекрасно. Такъ вотъ на эту-то картину и любуется донъ Руфъ; на нее, да еще на себя, стоящаго у картины съ задачами „анатома" и „протоколиста", съ познаніями обладателя „документовъ". Онъ рисуется передъ присутствующими своей готовностью нюхать трупный запахъ съ „научными" цѣлями, Затѣмъ онъ начинаѳтъ бойко и увѣренпо излагать, кто была покойница. Передъ нами жертва алкоголизма. Эта женщина, еще молодая женщина, родилась отъ мерзкихъ родителей, роковымъ образомъ склонныхъ къ сіеіігіит Ігетепв. Она выросла въ грязи и норокѣ, почти ребенкомъ отдалась первому встрѣчному". И т. д., и т. д. Присутствующіе едва успѣваютъ вставить въ этотъ потокъ словъ свои замѣчанія. Докторъ сообщаетъ, что дѣвушка умерла просто отъ оспы, а. 27*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4