г835 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 836 все-таки, существу, обезчеловѣченному какими-то темными общественными или природными силами. Ничего иодобнаго, однако, нѣтъ, и не случайно нѣтъ, потому что Зола не только нрактикуетъ безучастное, не любящее и не ненавидящее творчество, а и теоретизируетъ его. Онъ говоритъ: жы—анатомы, мы—химики, и твердитъ фразы дона Руфа: нѣтъ ни хорошаго, ни дурного, а есть только правда, читай Клода Бернара! Замѣчательно, однако, что въ то время, какъ господа Руфы Скапоны и Эмили Зола такъ страстно взынаютъ къ наукѣ, и именно къ естествознанію, истинные ученые и притомъ именно естествоиспытатели, говорятъ объ искусствѣ совсѣмъ другое. Вотъ, напримѣръ, чт5 вычиталъ докторъ Шарфъ у того самаго Клода Бернара, которому Руфы и Зола не даютъ покою и въ могилѣ. „Романъ есть художественное произведеніе, а въ художественномъ нроизведеніи надъ всѣмъ преобладаетъ индивидуальность автора..." Это говоритъ Клодъ Бернаръ. Художникъ осу ществдяетъ въ своемъ нроизведепіи идею или чувство, лично ему принадлежащая". Донъ Руфъ изумленъ. „Это сказалъ Клодъ Бернаръ?" спрашиваетъонъ вънедоумѣніи. — „Слово въ слово, отвѣчаетъ докторъ; —тутъ все дѣло въ самобытномъ творчествѣ, не имѣющемъ ничего общаго съ констатирова-. ніемъ естественныхъ явленій, въ которыхъ нашъ умъ не долженъ ничего создавать". Осуждая нравственный элемента нассылку въ мѣста, весьма отдаленныя отъ сферы искусства, „натуралисты" находятся во власти очень простого недоразумѣнія. Нравственный элементанрисущъ всякому творческому процессу, но у нихъ онъ находится, если можно такъ выразиться, на точкѣ замерзанія, на нулѣ. Не потому безучастно творчество Зола, что онъ какой-то странный „анатомъ", иливладѣетъ какими-тодокументами", а просто потому, что онъ индифферѳнтистъ. Какъ только добро и зло почемунибудь затрогиваютъ „натуралиста", задѣваютъ его лично, такъ онъ забываетъ всѣ свои „документы" и перестаетъ писать „протоколы". Отсюда и происходятъ комическіе эпизоды въ жизни дона Руфа и самого Зола. Но прежде, чѣмъ говорить объ этомъ комическомъ, позвольте нѣсколько словъ о трагическомъ. Мнѣ вспоминается страшный историческій образъ—Ивана Грознаго, и именно въ той блестящей и глубоко вѣрной характеристик, которую сдѣлалъ когда-то Константинъ Аксаковъ. Грозный, по этой характеристик, былъ художественная натура, лишенная нравственнаго чувства. Онъ любилъ красоту, картинность во всемъ—въ добрѣ и злѣ, не различая добра и зла. Передъ нимъ постоянно носились разнообразный картины: то царь среди сонма избранныхъ представителей народа, то онъ же среди духовенства, то группа облеченныхъ въ черныя одежды, посту и молитвѣ нреданныхъ монаховъ, то страшный казни, картинныя именно своимъ ужасомъ. Будь Грозный простымъ смертнымъ и обладай онъ, кромѣ художественной натуры, талантомъ, онъ заносилъ бы всѣ эти картины перомъ на бумагу или красками на холстъ. Но Грозный былъ всесиленъ и потому могъ производить —и дѣйствительно производилъ—настоящіе „эксперименты", а не тѣ якобы эксперименты, о которыхъ исключительно понедомыслію толкуютъ натуралисты. Не на бумагѣ, а въ дѣйствительной жизни ставилъ онъ людей въ тѣ положенія, которыя требовались разгуломъ его художественной фантазіи, то юмористически сажая на тронъ всея Руси татаринаСимеона Бекбулатовича, то созывая земскій соборъ, то выжигая и вырѣзая Новгородъ и окрашивая Волховъ двойнымъ эффектомъ зарева и крови, то облачаясь самъ и облачая своихъ опричниковъ въ монашескія одежды, то картинно опираясь на костыль, проткнувшій ногу Васьки Шибанова. Изъ замѣчаній Константина Аксакова я помню одно, поразительное по своей простотѣ и истинности. Онъ говоритъ, что художественная натура, лишенная нравственнаго основанія, мѣшаетъ человѣку отнестись къ какому бы то ни было своему чувству правдиво: онъ любуется красотою того или другого дѣла, а не самымъ дѣломъ., Дѣйствительно, подобные люди ненремѣнно должны быть двойственны, искусственны и совершенно неспособны къ искренности. Совершая величайшія гадости и отвлеченно понимая, что это гадости, они могутъ увлекаться и любоваться ихъ картинностью, если только есть возможность имъ придать таковую. Не совсѣмъ, однако, правильно говорить, что такіе люди совершенно лишены нравственнаго чувства. Оно въ нихъ есть, но именно находится на точкѣ замерзанія. Они даже очень способны волноваться различіемъ между добромъ и зломъ, когда это различіе затрогиваетъ ихъ личные интересы. Тотъ же Грозный умѣлъ, при случаѣ, прочувствованно, дѣльно и развѣ ужъ только очень пространно и многословно говорить о добродѣтели и норокѣ. Въ жизни Иваны Грозные, разумѣемые въ этомъ смыслѣ, то-есть нравственно скудныя художественныя натуры попадаются довольно часто. Если онѣ не бросаются въ глаза, такъ только потому, что, будучи лишены всемогущества своего грознаго прототипа, онѣ очень ограниченны въ сферѣ „экснериментовъ". Эти люди бываютъ иногда
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4