833 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЩЮ ОТЕЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 834 стые моменты ея жизни, доводя эту чистоту до особенной возвышенности и благородства. Припомните же теперь Пану, героиню „Ьа сигёе" (не помню, какъ ее зовутъ), героинь „Роі-Ьошііе". Я беру не маленькаго какогонибудь натуралиста, а самого Зола, человѣка съ большимъ талантомъ и нритомъ дающаго тонъ маленькимъ. И вы видите, что человѣкъ этотъ, опять-таки съ чрезвычайною настойчивостью, выбираетъ для своихъ женщинъ моменты жизни, какъ-разъ противоположные тургеневскимъ—моменты самаго грязнаго паденія, чисто животной низости, по возможности не простого, а какъ бы возведепнаго въ квадрата, извращеннаго разврата. Нана и Елена!., грязное и глупое двуногое животное и дѣвушка, переполненная чистѣйшими, человѣчнѣйшими стремленіями... Это одинокіе образы, а если угодно сравнить картины,топрипомните,напримѣръ, знаменитое „такъ возьми же меня!" Елены и нотомъ аналогичную сцену въ Роі-Ъошііе, гдѣ глупая бабенка безсмысленно и по-скотски отдается неотразимому Октаву на столѣ, между тарелкой редиски и книгой... Но у натуралистовъ есть на этотъ счетъ возраженіе или оправданіе, не совсѣмъ лишенное значенія. Пусть Нана грязное и глупое двуногое животное, пусть упомянутая сцена разыгрывается по-скотски, но вѣдь и такія Наны и такія сценыбываютъ въ жизни. А если бываютъ въ жизни, то должны имѣть мѣсто и въ ея нравдивомъ отраженіи, въ искусствѣ. Дѣйствительно, если, какъ мыпризнали въ прошлый разъ, Тургеневъ (относительно женщинъ) выбиралъ для художественной эксплуатаціи премущественноидеальныя, чистыя и возвышенныя полосы реальной жизни, то полосы грязныя и низменныя въ такой же мѣрѣ заслуживаютъ вниманія искусства. Ограничиваясь чистымъ и высокимъ, искусство, даже при полной правдивости изображенія, было бы не отраженіемъ жизни, а какимъ-то фантастическимъ кондитерскимъ магазиномъ, гдѣ хранится много сладкихъ вещей, но нѣтъ очень многаго, необходимаго для жизни. Мало того. Бываютъ историческія минуты, до такой степени насыщенныя мракомъ и злобой, грязью и глупостью, свирѣною алчностью и ненасытною свирѣностыо, что искусство, просто во имя правды жизни (я уже не говорю о нравственномъ долгѣ), обязано эксплуатировать этотъ мракъ и эту грязь. Еще Гоголь объяснялъ, почему онъ поставилъ и долженъ былъ поставить въ центрѣ своей „поэмы" не „добродѣтельнаго человѣка", а Павла Ивановича Чичикова. Спора нѣтъ, въ самыя страшныя, въ самыя позорныя историческія минуты высокія умственпыя и нравственпыя качества не совсѣмъ уходятъ по ту сторону дѣйН. К. МИХАЙЛОВСКІИ, т. т. ствительности, въ безпредѣльную область мечты и идеала. Они есть всегда и, какъ свѣтъ во тьмѣ, свѣтятся, разгоняя ее, смотря по обстоятельствамъ, то слабымъ, едва замѣтнымътрепетнымъ мерцаніемъ, то цѣлымъ заревомъ. Но если они не въ центрѣ дѣйствительности находятся, то правдиваго новѣствователя нельзя обязать дѣлать центральной фигурой повѣствованія настоящаго героя съ великими мыслями въ головѣ, съ глубокими чувствами въ сердцѣ, съ нламеннымъ стремленіемъ къ добру и правдѣ, и съ соответственными поступками. О, да! въ противность здравому смыслу, свѣтильники слишкомъ часто стоятъ не на столѣ, а подъ столомъ, а на столѣ самодовольно расправляетъ ноги свинья, которую безсмысленная или неосторожная исторія посадила за столъ. Не надо было сажать свинью за столъ—это такъ; надо стараться отогнать ее отъ стола —это опять вѣрно. Но если ужъ она положила ноги на столъ, то искусству не только нельзя запретить, а, нанротивъ, можно требовать, чтобы оно уловило этотъ моментъ во всей его постыдности. Такъ не на этой ли общей почвѣ правды можетъ быть утверждено и провозглашено братство Тургенева и всякаго, большого и малаго, „натуралиста"? Это тѣмъ болѣе вѣроятно, что у насъ былъ въ ходу одно время (давно ужъ) очень близкій терминъ—„натуральная школа", къ которой и Тургеневъ причислялся. И въ самомъ дѣлѣ, одинъ рисуетъ Елену, чистую дѣвушку, возішшенную по натурѣ, да еще духовно приподнятую сложпымъ процессомъ любви; другой рисуетъНану, существо, животностью своею притянутое книзу, въ омутъ грязи. Ж оба правы, потому что и Елена художественно обобщенный фактъ, и Нана художественно обобщенный факта. Нѣтъ, нравъ кто-нибудь одинъ изъ нихъ. Въ своихъ главныхъ и общихъ чертахъ процессъ творчества у всѣхъ художниковъ, конечно, одинъ итотъ же, и въ этомъ смыслѣ они, пожалуй, всѣ братья; но это въ такой же мѣрѣ важно и интересно, какъ то, что всѣ люди родственники но Адаму. Степень родственности, о которой стоитъ въ настоящемъ случаѣ говорить, опредѣляется тѣмъ личнымъ, что вносятъ художники въ свою работу, сходствомъ или разницею ихъ личныхъ отношеній къизображаемому предмету. Съ этой точки зрѣнія Тургеневъ и Зола, разумѣется, не братья. Тургеневъ любитъ Елену, любуется ею и насъ заставляетъ любоваться. Если бы Зола былъ брата Тургеневу, то, рисуя совершенную противоположность Елены—Нану, онъ ее презиралъ бы, чувствовалъ бы къ ней отвращеніе, вообще, питалъ бы какое-нибудь отрицательное чувство, ну, хоть жалость къ человѣкообразному, 27
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4