75 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. И вотъ то, что было лишь средствомъ для достиженія высокой цѣли —донимающія картинки—стало самою цѣлыо подпольнаго чевѣка. Сила-то вѣдь осталась, она только потеряла первоначально предположенную точку приложенія и разбрасывается поэтому зря, безъ смысла. Увидѣлъ подпольный человѣкъ несчастную Лизу и давай ее донимать картинками, то-есть мучить безъ причины, безъ цѣли, безъ нужды. Что касается средствъ, которыя „живая жизнь" пускаетъ въ ходъ, чтобы оторвать отъ себя работниковъ, то, я полагаю, распространяться о нихъ нечего. Читатель знаетъ, что средствъ этихъ много и что они разнообразны. Достоевскій испыталъ на себѣ самыя страшныя изъ нихъ. За певиннѣйшее участіе въ дѣлѣ Петрашевскаго онъ испыталъ всѣ ужасы и весь позоръ каторги и солдатской лямки. Его били, сѣкли... его, испытавшаго уже паслажденіе высшей власти, какая только можетъ быть на землѣ— власти надъ сердцами людей... Теперь можно, кажется, обратиться и къ >.духу времени". Духъ времени въ значительной степени характеризуется количествомъ отверженныхъ инеотверженныхъ живою жизнью работниковъ.Не однѣ вершины, не только сильные, болыніе, властные, а и слабые, малые, смирные хотятъ участвовать въ живой жизни, справедливо разсуждая, что тутъ всѣмъ найдется вдоволь работы; и они, а—значитъ —все общество, можетъ оказаться отверженнымъ живою жизнью или припущеннымъ къ ней. Понятное дѣло, что духъ времени будетъ въ первомъ случаѣ совсѣмъ не тотъ, что во второмъ —иные интересы будутъ у людей, иначе будутъ они на вещи смотрѣть. Во времена Добролюбова у насъ на этотъ счетъ въ нѣкоторомъ родѣ весна была: ледъ таялъ, цвѣты расцвѣтали, весеннія птицы весеннія пѣсни пѣли. Говоря безъ метафоръ, общество, послѣ томительно-долгаго бездѣйствія, получило, наконецъ, нѣкоторую возможность принять участіе въ живой жизни. Добролюбовъ былъ слишкомъ уменъ и требователенъ, чтобы приходить въ телячій восторгъ (какъ приходили тогда многіе) отъ этого, во всякомъ случаѣ, перваго, пеувѣреннаго, колеблющагося шага. Но и на немъ сказался духъ времени. Такъ, напримѣръ, хоть въ той же Статьѣ о забитыхъ людяхъ, несмотря на ея общій грустный и протестующій тонъ, пробивается оптимистическая струйка, совершенно, конечно, оправдываемая тогдашними обстоятельствами. Кто же, въ самомъ дѣлѣ, могъ тогда предвидѣть, что мракъ и хаосъ паступятъ такъ быстро, послѣ того какъ „солнце встало" и „горячимъ свѣтомъ по листамъ затрепетало!" Тотъ же оптимизмъ побуждалъ часто Добролюбова, какъ и другихъ, считать побѣжденнымъ то, что въсущности было вовсе не побѣждено, а только» съежилось и пригнуло голову. Между прочимъ, именно какъ къ побѣжденнымъ Добролюбовъ относился къ формуламъ виртуозности: наука для науки, искусство для искусства. Оно и понятно. Живая жизнь, настоящеедѣло настолько стали общедоступными, а въ недалекомъ будущемъ развертывались, такія широкія перспективы, что, казалось, кому жепридетъ охота промѣнять настоящую жизнь на ея отраженіе, цѣль на средство;: наука и искусство, конечно, сами пойдутъ на службу къ живой жизни. Такъ оно и быловъ общемъ тонѣ, но вовсе не такъ въ подробностяхъ. Надѣляя при случаѣ, мимоходомъ, пресловутое искусство для искусства какимъ-нибудь презрительнымъ толчкомъ, Добролюбовъ относился ко всѣмъ разбираемымъимъ крупнымъ явленіямъ литературы такъ,, какъ будто и сомнѣнія не могло быть въ томъ, что это продукты сознательнаго служенія живой жизни. Ему и въ голову неприходило, что то или другое крупное литературное явленіе родилось такъ, спроста, какъ роза цвѣтетъ, какъ соловей поетъ. Поэтой части происходили даже не лишенные пикантности анекдоты. Такъ, напримѣръ, въ статьѣ „Когда же настанетъ настоящій день?" Добролюбовъ написалъ нѣсколькопрекрасныхъ страницъ въотвѣтъ навогіросъ г почему Инсаровъ болгаринъ, а не русскій, и почему русскій не могъ увлечь Елену. При этомъ предполагалось, что Тургеневъ намѣренно выбралъ такого героя, именновъ такихъ-то и такихъ-то видахъ. А по. прошествіи нѣкотораго времени Тургеневъ откровенно разъяснилъ, что никакихъ такихъ видовъ у него не было, а что онъ просто воспроизвелъ дѣйствительное происшествіе, героемъ котораго былъ именно бодгаринъ. Точно такъ же и относительно Достоевскаго. Добролюбовъ и представить себѣ не могъ, чтобы можно было мучить, напримѣръ, „господина Голядкина" такъ, ни съ того, ни съ сего, ради „игры". Не то чтобы у него для этого не хватало проницательности или критическаго таланта. Нѣтъ, самая возможность такого дикаго явленія была далека отъ его мысли. И вотъ онъ придумываетъ для злоключеній Голядкина жизненное объясненіе, тонкое и умное, которое, однако, никуда не годится. Само собою разумѣется, что это нимало не отни-г маетъ цѣны у статьи Добролюбова, потому что и посвящена-то она, собственно говоря, не столько Достоевскому, сколько забитымъ людямъ, а забитые люди будутъ, конечно, поважнѣе Достоевскаго...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4