827 СОЧИНЕНІЯ Н. Е. МИХАЙЛОВОКА.ГО. 828 дѣлаемый поэтомъ своимъ созданіямъ. Не онъ имъ дѣлаетъ смотръ, а они пришли поклониться его праху. Вотъ группа полюбившихъ дѣвушекъ съ рыданіями цѣлуетъ мертвыя руки, изобразившія ихъ такими возвышенными чертами. Еъ нимъ пристроилась и Машурина. Она не цѣлуетъ рукъ, но она пришла сюда: покойникъ призналъ за ней и честность, и готовность жертвовать собой, а что до поэтическаго ореола, а тѣмъ болѣе красоты, такъ вѣдь, она меньше всего объ этомъ думаетъ. Гамлетикъ Неждаповъ, безвольный Санинъ и другіе съ стыдливой грустью смотрятъ на трупъ того, кто призвалъ на ихъ несчастныя головы столько участія и жалости. Шубинъ, косясь на суроваго и тусклаго Инсарова, съ нервно подергивающимися отъ приступа слезъ губами, дрожащими руками готовитъ матеріалъ , для маски, которую онъ сейчасъ будетъ снимать съ покойника. Въ сторонѣ стоитъ Базаровъ, съ презрительно-жесткой миной ноглядывающій на всѣхъ. Для него безразлично, какого о немъ мнѣнія былъ покойникъ, любилъ онъ его или нѣтъ; онъ сдѣлалъ свое дѣло, стараясь до послѣдней возможности поддержать жизнь въ этомъ тѣлѣ. И сановные люди „Дыма" и „Нови" пришли; имъ пояснили, что нельзя не придти, что того требуетъ приличіе, что хоронятъ общепризнанную русскую и далее европейскую славу. Ихъ шокируетъ, что тутъ лее вертится какой-то Паклинъ, что какойто Остродумовъ насдѣдилъ на полу тяжелыми, грязными сапогами, что какой-то Веретьевъ съ очевидными признаками перепоя протискался къ самому гробу, по нельзя,.. И Рудипъ говорить немножко туманную, но пламенную рѣчь, отъ музыки которой въ юныхъ сердцахъ Натальи и Басистова загорается огонь любви къ правдѣ и свѣту... ТШ *). Какой-то маленькій французскій „натуралистъ"и„экспериментаторъ" школы Эмиля Зола посвятилъ —разсказываютъ въ газетахъ—тоыъ своихъ твореній Тургеневу съ восклицаніемъ: заіѵе, ігаіег! Спрашивается, какой онъ Тургеневу братъ? Не въ томъ дѣло, что натуралистикъ маленькій, а Тургеневъ большой. Бываютъ старшіе братья и младшіе, высокорослые и малорослые, и если это бываетъ въ кровномъ братствѣ, то тѣмъ паче въ братствѣ духовномъ. Не всѣмъ, служащимъ одной и той же идеѣ или исповѣдующимъ одну и ту же вѣру быть непремѣпно крупными талантами. Каждый дѣлаетъ, что можетъ, для дѣла, которое счи- - *) 1883. октябрь. таетъ своимъ. Значить, вопросъ только въ томъ, какое это такое общее дѣло у большого Тургенева и маленькаго „экспериментатора", имени котораго я не помню, о чемъ, впрочемъ, не скорблю, да и вы, вѣроятно, не скорбите. Дѣло это есть, говорить, правдивое изображеніе жизни, какъ она есть, беаъ фалыпивыхъ, искусственпыхъ освѣщеній и подкрашиванш. О французскихъ экспериментаторахь и натуралистахъ въ вашемъ журналѣ неоднократно заходилъ разговоръ. Поэтому я не думаю бесѣдовать о нихъ вплотную, тѣмь болѣе, что и г. Боборыкина опасаюсь: онъ такъ грозно обрушился на всю русскую литературу за недостаточное уваженіе къ Эмилю Зола... Надо, однако, замѣтить, что этотъ прискорбный недостатокъ уваженія свойственъ не только русской литературѣ. Въ самой Франціи неувазкеніе къ „золаистамъ" становится настолько сильно, что облекается даже въ художественный, беллетристическія формы. Нанихъ-то и позвольте обратить ваше вниманіе. Въ „Русской Мысли" (№№ У—УШ) напечатанъ переводъ очень милой и остроумной ііовѣсти или „экспериментальнаго романа", какъ называеть ее самь авторь, Маркъ Монье. Повѣсть озаглавлена „Сбитый съ толку". Нѣкто донъ Руфъ Скапонъ, неаполитанецъ по происхожденію, человѣкъ уже не молодой, женатый, пріѣзжая отъ нечего дѣлать въ Парижъ, встрѣтиль въ вагонѣ аѣсколько молодыхъ людей. „Это были все литераторы: одни изъ нихъ никогда и ничему не учились, другіе провалились на экзаменахъ и не доучились; въ Парижъ они ѣхали міръ переучить по новому, заработать горы депегъ и сдѣлаться знаменитыми. Они болтали между собою разные смѣхотворные пустяки, перемѣшивая ихъ соображеніями пасчетъ атавизма". Донъ Руфъ присталь къ этой веселой компаніи и, по пріѣздѣ въ Парижъ, сталь вмѣстѣ съ ними искать „человѣка", сначала въ Монпарнасѣ, а потомь въ Батиньолѣ (въ этихъ мѣстахъ жиль Эмиль Зола). Ихъ не приняли, сказавши, что „онъ работаетъ". Наконецъ, по третьему разу, они были приняты. „Съ перваго пожатія руки донъ Руфъ почувствовалъ, что все кончено, что захвачена вся его жизнь". Собственно говоря, ничего не измѣнилось въ образѣ жизни и даже въ образѣ мыслей дона Руфа. Правда, онъ затѣялъ писать романьвъпатуралистическомьвкусѣ, поостался при одномь намѣреніи, и все его внутреннее преображепіе послѣ батиньольскаго знакомства состояло въ томъ, что онъ сталь, какъ саврась безь узды, носиться по безконечному нолю якобы научныхь фразь въ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4