825 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЩЮ ОТЕЧЕСТВЕН НЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 826 лишена всякаго поѳтическаго ореола. Несмотря на всѣ свои добродѣтеди, которыя авторъ подчеркиваем даже съ излишнею торопливостью, Машурина тускла, даже просто глупа и вдобавокъ безобразна... Думали ли вы когда-нибудь о томъ, что во всей портретной галлереѣ рыцарски деликатнаго относительно женщинъ Тургенева только и есть двѣ безобразный женщины: Еукшина да Машурина? Мелочь это, конечно, но очень характерная... Вы скажете, пожалуй, что я трогаюѵбольныя мѣста, которыхъ по отношёнію къ такому покойнику, какъ Тургеневъ, не слѣдуетъ трогать; тѣ больныя мѣста, которыя при его жизни возбуждали болѣе или менѣе острую полемику и вызывали упреки художнику въ дурныхъ намѣреніяхъ. Нѣтъ, милостивые государи, я могъ бы говорить объ ошибкахъ и слабостяхъ Тургенева, но прежде всего не допускаю мысли о его злонамѣренности. Я, напротивъ, предлагаю вамъ стать па такую точку зрѣнія, которая объясняетъ всю литературную дѣятельность покойнаго самымъ характеромъ его творчества и всѣмъ его душевнымъ складомъ. Этому складу была худооюественно враждебна и чужда всякая рѣзкая опредѣленность въ образѣ мыслей, всякая безповоротная рѣшительность въ образѣ дѣйствія. Я подчеркиваю: худооюественно враждебна. Это не значитъ, что тотъ образъ мыслей иди дѣйствій былъ ему враждебенъ, какъ мыслителю или дѣятелю; это могло быть, могло и не быть. Но въ оригинальномъ нроцессѣ его творчества, тайны котораго не разгаданы пока ни психологіей, ни физіологіей, рѣзкая опредѣленность и неуклонная личная сила ассодіировались всегда и непремѣнно съ безцвѣтностыо, съ большею или меньшею скудостью природы. Онъ ие могъ творить иначе, и его такъ же мало можно судить за это, какъ больного дальтонизмомъ за то, что онъ не умѣетъ различать красный и зеленый цвѣта. Отъ него можно было только требовать, чтобы, сознавъ особенный характеръ своего творчества, онъ не брался за задачи, при выполненіи которыхъ упомянутая ассоціація можетъ привести къ тяжелымъ и непріятнымъ общественнымъ послѣдствіямъ. Все равно, какъ отъ больного дальтонизмомъ можно требовать, чтобы онъ не служилъ на желѣзной дорогѣ, гдѣ смѣшеніе зеленаго и краснаго сигналовъ ведетъ къ погибели многихъ жизней... Столь же фатально слабость, мягкость, расплывчатость, колебательность, неопредѣленность были художественно симпатичны Тургеневу. Здѣсь, впрочемъ, игралъ важную роль и другой житейскій мотивъ. Всѣ, лично знавшіе Тургенева, хоронятъ теперь не только одно изъ лучшихъ украшеній русской литературы, а и чрезвычайно добраго человѣка. Это личное качество отражалось и въ его литературной дѣятельности, Онъ не мучилъ своихъ мучениковъ-гамлетиковъ и другихъ слабыхъ, надломленныхъ людей сверхъ той мѣры, которая опредѣлялась требованіями правды изображенія и желаніемъ привлечь къ нимъ участіе читателя. Надо также замѣтить, что хотя онъ и поэтизировалъ слабость и неопредѣлениость, но никогда не воздвигалъ на пьедесталъ, не заставлялъ читателя предъ ними преклоняться. Напротивъ, устамиШубина онъ сказалъ, что „чуткой душѣ", Еленѣ, естественно было уйтина чужую сторону съ тусклымъ и не ноэтическимъ болгариномъ, потому что, дескать, что же она могла найти въ нашихъ „гамлетикахъ, самоѣдахъ, грызунахъ!" И если онъ заставляете насъ восхищаться неопредѣленностыо, то только тогда, когда она, какъ въ его полюбившихъ дѣвушкахъ, выражается въ страстномъ порывѣ къ дѣятельности. Внѣ этого онъ только художественновластно требуетъ у читателя снисхожденія и жалости къ своимъ дѣтищамъ—слабымъ, колеблющимся людямъ. Но и то при условіи ихъ чистоты. Его любимцы, тѣ, къ поэтизированію которыхъ его неудержимо влекъ оригинальный характеръ творчества, борятся сами съ собой, мучатся, изнемогаютъ, падаютъ въ этой борьбѣ, сомнѣваются, колеблются, но никогда не борятся съ тѣми свѣтлыми идеалами,которые самъ Тургеневъ нронесъ неприкосновенными отъ юности до могилы. Напротивъ, они даже, истерзавшись сомнѣніями, иногда и умираютъ за эти идеалы или изъ-за нихъ, какъ умеръ Рудинъ, какъ умеръ, пожалуй, и Неждановъ... Милостивые государи, позвольте мнѣ кончить слѣдующймъ замѣчаніемъ. Все это довольно длинное посланіе я написалъ, ни разу не заглянувъ въ сочиненія Тургенева, которыхъ, какъ я уже упоминалъ, у меня нѣтъ нодъ руками. Я могъ бесѣдовать съ вами о многочисленныхъ герояхъ и героиняхъ Тургенева, какъ о хорошихъ общихъ знакомыхъ, очень близкихъ людяхъ, которыхъ мы видѣли на прошлой недѣлѣ или вчера и опять увидимъ завтра или на будущей недѣлѣ. И если бы нужно было свидетельство изобразительной силыТургенева, такъ оно состоитъ просто въ томъ, что каждый образованный русскій человѣкъ, на минуту сосредоточившись, можетъ вызвать всю вереницу его героевъ и героинь, и они пройдутъ, какъ живые, какъ въ томъ нроектѣ памятника Пушкину... Въ эту минуту, впрочемъ, мнѣ нѣсколько иначе, не такъ, какъ въ началѣ письма, представляется этотъфантастическій смотръ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4