821 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЦІЮ ОТЁЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 822 рымъ Тургеневъ охотно пригибаетъ Нежданова. Это —Маріанна. Мужчина, пасующій передъ женщиной, оказывающійся нилсе ея, оданъ изъ любимѣйшихъ мотивовъ Тургенева. Онъ его экснлуатировалъ въ „Асѣ", въ „Рудин'Ь", въ „Дымѣ", въ „Вешнихъ водахъ", въ „Затишьѣ", въ „Концѣ Чертонханова". И если, нанримѣръ, въ упомянутомъ художественномъ Іоиг (іе &гсе, въ „Первой любви", буйная княяша Зинаида совершенно преклоняется передъ однимъ изъ пяти или шести мужчинъ, претендующихъ на ея благосклонность (передъ отцомъ лица, отъ имени котораго ведется разсказъ), преклоняется до униженія, до поцѣлуя рубда отъ удара его хлыста, то остальная-то коллекція вся у ея ногъ. Да и этотъ одинъ, стоящій выше ея, почти не показывается читателю. Остается совершенно пеизвѣстнымъ, какими чарами околдовалъ онъ буйную княжну. Художникъ какъ бы признаетъ свое безсиліе изобразить такое рѣдкостное явленіе. Въ „Нови" Соломинъ, выражая одну изъ самыхъ задушевныхъ мыслей автора, говоритъ, что „всѣ русскія женщины дѣльнѣе и выше насъ, мужчинъ". -Бсѣ это, конечно, уяіъ черезъ край, сильно сказано, но почти справедливо относительно женскихъ типовъ, созданныхъ Тургеневымъ. Онъ ихъ риеовалъ съ необыкновенною любовью и, такъ сказать, рыцарскою деликатностью. Даже такая грубо чувственная и хищная натура, какъ ш-ше Полозова въ „Вешнихъ водахъ", оказывается, во-первыхъ, сильною, а во-вторыхъ, во многихъ отношеніяхъ симпатичною. Даже такая послѣдняя дрянь, какъ іп-те Лаврецкая въ „ Дворян скомъ гнѣздѣ" сдобривается красотой, умомъ, талантами и не. нолучаетъ отъ автора ни одного грубаго, хотя и вполнѣ заслуженнаго ею пинка. Объ остальныхъ или, по крайней мѣрѣ, о большинствѣ остальныхъ и говорить нечего, это чистѣйшія, идеальныя созданія. Пропустите только у себя въ памяти героиню „Фауста", Асю, Машу въ „Затишьѣ", Лизу въ „Дворянскомъ гнѣздѣ", Наталью въ „Рудинѣ", Елену въ „Наканунѣ", Джемму въ „Вешнихъ водахъ", Таню въ „Дымѣ", Одинцову и Катю въ „Отцахъ и дѣтяхъ", Маріанну въ „Нови"... Если, однако, репутація Тургенева, какъ ловца моментовъ русскаго общественнаго развитія, несправедлива вообще, то еще менѣе справедлива она относительно русскихъ женщинъ. Я уже не говорю объ томъ, что итальянка Джемма могла бы быть замѣнена русскою или собой замѣнить русскую безъ малѣйшей перемѣны во внутренней, душевной жизни. Но относительно женщинъ Тургеневъ пе прибѣгалъ даже къ заимствованіямъ „новыхъ" обстановокъ изъ текущей русской дѣйствительности (исключеніе составляютъ Кукшина въ „Отцахъ и дѣтяхъ", Маріанна и Машурина въ „Нови"). Припомните, сколько различныхъ „моментовъ" пережила русская женщина съ тѣхъ поръ, какъ звѣзда Тургенева сразу ярко загорѣлась на горизонтѣ русской литературы. Въ сороковыхъ годахъ, подъ вліяніемъ Жоржъ Запдъ, у насъ были такъ называемый „эмансипированныя" женщины. Явленіе это было, правда, не особенно распространенное и въ общемъ довольно безобразное, какъ оно и естественно при милліоиахъ не эмансипировапныхъ крестьянъ. Но въ отдѣльныхъ случаяхъ оно могло быть чистымъ, искреннимъ и вполнѣ заслуживающимъ поэтическаговоспроизведенія. И если мужчины могли задумываться о гнусности крѣпостного права и горѣть отъ стыда за пего, то почему не могли того же дѣлать женщины, особливо если всѣ русскія женщины выше и дѣльнѣе насъ, мужчинъ? Но объ этомъ мы ровно ничего не узнаемъ отъ Тургенева. Можетъ быть, однако, это вовсе не „моментъ", то-есть недостаточно широкое общественное явленіе, чтобы стоило крупному художнику его отмѣчать? Очень можетъ быть. Но вотъ въ шестидесятыхъ годахъ въ средѣ русскихъ женщинъ происходитъ довольно, кажется, широкое и довольно опредѣленпое движеніе, беллетристически изображенное много разъ, по все болѣе или менѣе' слабыми, пеумѣлыми руками или даяге прямо грязными. Казалось бы, Тургеневу, съ его широкими симпатіями, съ его чуткостью ко всему, чт5 шевелится въ жепскомъ сердцѣ, представлялась тутъ богатѣйшая жатва. А между тѣмъ на все это женское движеніе онъ откликнулся однимъ образомъ, да и этотъ образъ —Евдокія Кукшина. Не будемъ говорить хороша или дурна Кукшина, можетъ ли она быть признана олицетвореніемъ общаго явленія или это частное уродство, но, во всякомъ случаѣ, одна ласточка весны не дѣлаетъ. Единственность этой ласточки свидѣтельствуетъ, что Тургенева занимало тогда совсѣмъ не снеціальное движеніе русскихъ женщинъ, не „жепскій трудъ", или „женскій вопросъ", или высшее образованіе ясенщинъ. Онъ понималъ, конечно, все это и, такъ или иначе, принималъ близко къ сердцу, но именно близко къ сердцу, а не настолько, чтобы, переваривъ въ своемъ сердцѣ и умѣ, переработать творческимъ процессомъ и предъявить въ видѣ поэтическихъ образовъ. Его другое занимало —мотивъ нсихологическій и общечеловѣческій, если хотите, общеженскій. Его занималъ тогда, какъ и прежде, и потомъ, моментъ возникновенія сердечнаго романа дѣвушки, моментъ, имъ до высшей степени
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4