819 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 820 доросли до неба. Сильнымъ людямъ онъ не далъ талантовъ и вообще блеску, а слабому далъ и таланты, и ноэтическій ореолъ. Смерть Рудина, усугубляя эффектность его фигуры, искупаетъ и разныя его слабости. И не только смерть, а уже скорбный разсказъ старому нріятелю о томъ, но какимъ онъ дорогамъ мыкался, и какія бываютъ дороги грязныя. Много мягкости душевной и теплоты внесъ сюда нашъ знаменитый романистъ, и именно по такимъ страницамъ надо цѣнить глубокую гуманность его натуры. Замѣчательно, однако, что эта душевная теплота проявлялась во всей своей полаотѣ только при обрисовкѣ слабыхъ характеровъ, не влекущихъ, а влекомыхъ, не унравляющихъ, а управляемыхъ. Такихъ Тургеневъ умѣлъ обливать мягкимъ, ласкающимъ свѣтомъ, даже не нрибѣгая къ роскоши даровъ природы. Вотъ, напримѣръ, герой „Вешнихъ водъ", Санинъ. Это самый обыкновенный молодой человѣкъ, только молодостью и блистаюідій. На немъ нѣтъ, правда, ни мрачныхъ тѣней, ни свинцовой тусклости, но не числятся за нимъ и какія-нибудь положительный личныя достоинства; ни глубокихъ думъ, ни особенныхъ дарованій. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ просто тряпка по характеру. Слабые люди никогда не кончаютъ, все ждутъ. чтобы кончилось, замѣчаетъ Тургеневъ, разсказывая романическую исторію Санина.—Но Санинъ ничего и не начинаетъ и не продолжаетъ, у него все какъ-то помимо него начинается и продолжается. Тряпичность его переходить даже въ гнусность, въ которой, какъ ему самому кажется, его уличаетъ даже собака Тарталья, и онъ съ тоской вспоминаетъ о той позорной роли, которую, оставивъ Джемму, игралъ при госпожѣ Полозовой. Но и событія въ концѣ концовъ такъ располагаются, и такимъ рыцаремъ ведетъ себя по временамъ Санинъ, и такъ много свѣту и тепла пустилъ во всю эту обыкновенную исторію мастеръ художникъ, что Санинъ отнюдь не противенъ, а просто вамъ его жалко... Я слишкомъ долго не кончилъ бы, если бы захотѣлъ перебрать всѣ созданные Тургеневымъ образы слабыхъ людей, и потому вы позволите мнѣ остановиться только на одномъ еще, на Ыеждановѣ. Гамлетъ Щигровскаго уѣзда назвалъ бы этого юношу своимг младшимъ братомъ, примѣряющимъ костюмъ революціонера, ІПубинъ назвалъ бы его „грызуномъ, гамлетикомъ, самоѣдомъ", Паклинъ называетъ его „россійскимъ гамлетомъ". Гамлетикъ-Неждановъ не только раздвоенъ, а растроенъ между любовью къ Маріаннѣ, стремленіемъ въ художественныя сферы и избранною имъ революціонною деятельностью. Совокупить какъ-нибудь все это въ одно цѣлое онъ не можетъ и все это у него не настоящее, потому что ничему не умѣетъ онъ отдаться вполнѣ, безъ мучительно скептическаго копанія въ своей душѣ. Ему естественно кончить самоубійствомъ, потому что порядочному человѣку надо или сбросить это бремя, или перестать жить. Только совершенная дрянь можетъ безъ конца носиться съ этой душевной сумятицей и, пожалуй, даже кокетничать ею, что обыкновенно ж дѣлаютъ „гамлетизированные поросята", изъ которыхъ, по законамъ естества, съ теченіемъ времени выростаютъ свиньи. Но Гамлетикъ-Неждановъ больше, чѣмъ порядочный человѣкъ. Онъ чистъ въ порывахъ своей натуры, и искрененъ въ своемъ скептицизмѣ. ІІритомъ же, за исключеніемъ Маріанны, о которой сейчасъ, Неждановъ выше всѣхъ видимыхъ окружающихъ. Говорю „видимыхъ", потому что есть и невидимые, и въ этомъ состоитъ особенный интересъ всей концепціи „Нови". Тургеневу по какимъто особымъ внутреннимъ требованіямъ его творчества нужно было поставить въ центрѣ романа именно Нежданова съ его надломленностью и расположить всѣхъ остальныхъ дѣйствующихъ лицъ въ тѣни, такъ, чтобы на него падало какъ можно больше свѣта. Достигается это двумя способами. Около Нежданова группируется кучка людей, сильныхъ волею и цѣльныхъ вѣрою, но зато необыкновенно скудныхъ въ умственномъ отношеніи, узкихъ, тусклыхъ, просто даже глупыхъ. На этомъ сѣромъ фонѣ Неждановъ выдѣляется яркимъ, красивымъ пятпОмъ, Затѣмъ вдали номѣщается Соломинъ, рекомендуемый чѣмъ-то покрупнѣе всѣхъ этихъ Маркеловыхъ, Остродумовыхъ, Машуриныхъ, но настолько вдали, что онъ оказывается, какъ бы въ туманѣ и никоимъ образомъ не можетъ заслонить собою Нежданова. Еще дальше, уже внѣ рамокъ картины, помѣщается какой-то Василій Николаевичъ, вожакъ, занравляющій всей „безымянной Гусыо". Онъ даже не показывается въ романѣ, о немъ только говорятъ. Можетъ быть, онъ и очень большая величина, можетъ быть, даже соединяетъ личную непреклонность и небоязнь отвѣтственности съ выдающимися дарованіями и поэтическимъ блескомъ, но, ревнивый къ своему любимому Нежданову, художникъ не допускаетъ ихъ до состязанія въ симпатіяхъ и заинтересованности читателя. Онъ не хочетъ рисковать поэтическимъ ореоломъ Нежданова. На немъ, на этой колеблящейся, не смѣющей, не умѣющей онредѣлиться фигурѣ хочетъ онъ сосредоточить участіе и интересъ читателя. Есть, однако, одно лицо, передъ кото-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4