817 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАЕЦІЮ ОТЕЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 818 типа состоитъ не въ этихъ случайныхъ цодробностяхъ, опредѣляемыхъ условіями рожденія, воспитанія, вліяній среды, и не въ цѣляхъ дѣятельности, столь же измѣнчивыхъ, а въ готовности перешагнуть черезъ какое бы то ни было препятствіе; въ такой вѣрѣ въ свою правоту, которая не допускаетъ даже и тѣни сомнѣній и колебаній. Замѣните теперь эти дрянныя цѣли чистыми и низменные принципы возвышенными, и вы можете нолучить нѣчто въ родѣ Инсарова. Что человѣкъ при этомъ остается тотъ же въ своей душевной механикѣ, хотя измѣняется въ направленіи своей дѣятельности, это видно, напримѣръ, изъ извѣстной сцены ратоборства Инсарова съ пьянымъ нѣмцемъ. Этотъ пьяный нѣмецъ вѣдь не турокъ, котораго надо выгнать изъ Болгаріи, и цѣли, и принципы дѣятельности Инсарова тутъ ни при чемъ. Однако, искаженное лицо Инсарова и холодная рѣшительность, съ которою онъ ввергаетъ нѣмца въ воду, свидѣтельствуютъ, что онъ смѣло взялъ бы на себя отвѣтственность за увѣчье и даже смерть этого ньянаго нѣмца. По мнѣнію столь комнетентнаго цѣнитедя, какъ героиня „Наканунѣ", Елена, въ Курнатовскомъ и Инсаровѣ есть нѣчто общее, к вы помните, какъ взволновала Елену холодная рѣшительность, съ которою Курнатовскій настаивалъ на необходимости „раздавить" какую-то группу людей, со включеніемъ и невинныхъ ея членовъ (если не ошибаюсь, разговоръ шелъ о взяточникахъ; вообще, извините —я пишу на память, не имѣя нодъ рукой сочиненій Тургенева). Базаровъ, обреченный на проживаніе въ теоретическихъ сферахъ, производитъ тамъ операцію, совершенно параллельную: онъ всегда готовъ, безъ колебаній и сомнѣній, „раздавить" установившуюся идею, предразсудокъ, поэтическій норывъ, не щадя при этомъ людей. О „безъимянной Руси" и говорить нечего. Тургеневу случалось вводить въ портреты этого сорта людей очень некрасивыя черты, но, повторяю, онъ былъ слишкомъ уменъ и слишкомъ большой художникъ, чтобы дѣлать изъ нихъ всегда и непремѣнно силошныхъ глупцовъ или негодяевъ, какъ это дѣлаютъ мелкотравчатые живописатели съ своими духовными пасынками. Но это были все-таки пасынки Тургенева и онъ каралъ ихъ, какъ только можетъ карать умный и талантливый художникъ: въ большей или меньшей степени надѣлялъ сухостью, черствостью ума или чувства, лишалъ поэтическаго ореола. Васъ отнюдь не должна смущать въ этомъ отношеніи якобы поэтическая фигура Инсарова: на него лишь надаетъ отблескъ грандіозиой задачи освобожденія Болгаріи; самъ же по себѣ онъ такъ же тусклъ, какъ тѣ свинцовыя пули, которыми онъ хотѣлъ бы осыпать турокъ. Вообще, скудостъ, сухость, обдѣленность дарами природы точно представлялись Тургеневу необходимыми спутниками или даже условіями непреклонной личной силы. И это станетъ еще явственнѣе, если мы обратимъ вниманіе на его разработку нротивоположнаго типа—мягкаго, колеблющагося, сомнѣвающагося, несмѣющаго, не управляющаго событіями, а управляемаго ими. Тургеневъ очень много занимался этимъ типомъ и создалъ цѣлую коллекцію его варьянтовъ. Въ первую пору своей литературной дѣятельности онъ изображалъ этихъ слабыхъ, раздвоенпыхъ людей виѣ всякой дѣятельности, только мучительно копающимися въ своей душѣ (Гамлетъ Щигровскаго уѣзда, Лишній человѣкъ). Въ первый разъ показалъ онъ ихъ въ дѣйствіи въ „Рудинѣ", едва ли не лучшемъ своемъ и, во всякомъ случаѣ, необыкновенно прекрасномъ произведепіи. Въ Рудинѣ есть много непривлекательныхъ мелкихъ чертъ (охотно живетъ на чужой счетъ, беретъ деньги взаймы безъ отдачи), по всѣ онѣ тонутъ въ общей слабости —безхарактерности, которая ставитъ Рудина въ цѣлый рядъ неловкихъ и даже позорныхъ положеній. Слово и дѣло для него совсѣмъ разныя вещи, онъ неспособенъ на какой бы то ни было твердый, рѣшительный, онредѣленный шагъ и совершенно посрамляется не только Натальей, а и людьми гораздо меньшаго калибра. И несмотря на все это, Рудипъ истинно блестящій образъ. Одно время, съ легкой руки нѣкоторыхъ критиковъ, у насъ принято было презрительно относиться къ „болтовнѣ"' Рудина: дескать, дѣла не дѣлаетъ, а только, болтаетъ. Разсуждающіе такимъ образомъ упускаютъ изъ виду, что въ тѣ печальиыя времена, когда жилъ Рудинъ, не было особеннаго богатства въ выборѣ „дѣла" для человѣка его образа мыслей. Забываютъ они также, что слово само по себѣ можетъ быть дѣломъ, и какъ ни велико разстояніе между словомъ и дѣломъ для самого Рудина, по но отношенію къ другимъ его мощное слово могло быть и дѣйствительно было дѣломъ. Недаромъ, наслушавшись его краснорѣчія, Наталья ощутила въ себѣ силы, оказавшіяся не по плечу самому Рудину; недаромъ передъ юнымъ Васистовымъ разверзались отъ этого краснорѣчія какіе-то неопредѣленные, но свѣтлые и широкіе горизонты. Конечно, если бы этотъ роскошный даръ природы въ другія руки, напримѣръ, Инсарову или Базарову, такъ они не такія дѣла обдѣлали бы. Но нашъ художникъ позаботился, какъ гласитъ нѣмецкое изреченіе, чтобы деревья не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4