811 СОЧИВЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 812 ная репутація „ловца момента" и соотвѣтственныя ожиданія и требованія, которыя никому, кромѣ Тургенева, не предъявлялись; ни даже, напримѣръ, Достоевскому въ ту нослѣднюю пору, когда нѣкоторые еп Іоиіез ІеМгев называли его „пророкомъ божіимъ" и провозвѣстникомъ „новаго слова". Весьма естественно, если русское общество, волнуемое разными, трудно утишимыми тревогами, ждетъ, чтобы умный и талантливый человѣкъ и притомъ старинный любимецъ какъ-нибудь откликнулся на эти тревоги, подалъ свой авторитетный голосъ. Поклонники Достоевскаго и находили такое удовлетвореніе хоть бы въ „Братьяхъ Еарамазовыхъ", въ которыхъ, однако, „новыхъ людей" нѣтъ, а именно они- то и требовались всегда отъ Тургенева. Не знаю, чтб именно нашли поклонники Достоевскаго въ „Братьяхъ Карамазовыхъ", но знаю, что художникъ можетъ откликнуться на тревоги минуты (которая, увы! можетъ иногда растянуться въ цѣлые годы), пальцемъ не касаясь „новыхъ людей". Порукой въ томъ самъ Тургеневъ въ „Занискахъ охотника", не говоря о множествѣ другихъ примѣровъ. Одно дѣло скорбѣть скорбями родины, тревожиться ея тревогами, пронизывать, пропитывать этими общими скорбями и тревогами свое творчество; и совсѣмъ другое дѣло изображать „новыхъ людей", то- есть типичныхъ представителей новыхъ наслоеній. Первое достижимо безъ второго, второе возможно безъ перваго. Конечно, возможно и сочетаніе этихъ двухъ оттѣнковъ творчества, но создавать изъ „новыхъ людей" снеціальность для художника и притомъ требовать, чтобы онъ въ теченіе нѣсколькихъ десятковъ лѣтъ изображалъ все „новыхъ" и опять „новыхъ"- —-это, деликатно выражаясь, не умно. И, повторяю, Тургеневъ, вопреки распространенному мнѣнію, никогда не удовлетворялъ этому требованію, хоть, можетъ быть, въ глубинѣ души и хотѣлъ бй ему удовлетворить. Чтобы наглядно убѣдиться въ этомъ, стоитъ только сравнить, напримѣръ, „Лишняго человѣка" и героя „Нови" —Нежданова. Если вы не будете смѣшивать рамку съ самою картиною, костюмъ съ характеромъ лица, въ него одѣтаго, обстановку, въ которой дѣйствуетъ извѣстный типъ, съ самымъ этимъ типомъ (а такое смѣшеніе — послѣднее дѣло), то безъ труда увидите, что „Лишній человѣкъ" и Неждановъ одно и то же лицо, одинъ и тотъ же и притомъ общечеловѣческій, абстрактно психологическій типъ. Самое свое задушевное они выражаютъ даже почти одними и тѣми же словами. А между тѣмъ, появленіе „Лишняго человѣка" отдѣляется отъ ноявленія Нежданова тремя десятками лѣтъи являются они въ совершенно различныхъ обстановкахъ. Эта разница въ обстановкѣ и даетъ поводъ думать или, по крайней мѣрѣ, говорить, что какъ „Лишній человѣкъ" былъ новымъ человѣкомъ для своего времени, такъ и Неждановъ новый человѣкъ для своего. Между тѣмъ, это одинъ и тотъ же типъ слабаго, раздвоеннаго „гамлетика, самоѣда", какъ его назвалъ самъ. Тургеневъ; типъ общечеловѣческій, блестяще развитой въ европейской литературѣ. Вставьте „Лишняго человѣка" въ обстановку русской революціи, и получится Неждановъ; придайте ему глубины и высоты и вдвиньте въ обстановку средневѣкового искре нняго ученаго—получится Фаустъ; сохраняя ту глубину и высоту, поставьте нередъ нимъ практическую задачу кровной мести—выйдетъ Гамлетъ. Вы не припишите мнѣ, конечно, нелѣпой мысли, что всѣ эти „вставьте", „поставьте" очень легко выполнить. Напротивъ, очень трудно. Надо быть чрезвычайно болыпимъ художникомъ, чтобы съ такимъ блеск омъ, какъ это сдѣлалъ Тургеневъ, написать нѣсколько новыхъ варьяцій на тему, эксплуатированную гигантами творчества. Тургеневъ былъ совершенно изъ ряду вонъ выходящій мастеръ въ дѣлѣ индивидуализаціи образовъ. Мало того, что его фигуры стоятъ нередъ нами, какъ живыя, со всѣми мельчайшими особенностями своихъ личныхъ физіономій. Ото мы получаемъ отъ каждаго крупнаго художника. Но Тургеневъ устраивалъ иногда настоящія состязанія между своими дѣйствующими лицами, ставя ихъ въ одно и то же ноложеніе по отношенію къ какому-нибудь частному предмету, какъ бы загоняя ихъ въ одно и то же ноложеніе и все-таки сохраняя ихъ индивидуальность до мельчайшей черты. Такъ поступилъ онъ, напримѣръ, въ „Первой любви", точно очертивъ около княжны кругъ изъ пяти или шести мужчанъ, изъ которыхъ каждый любитъ по-своему и къ каждому изъ которыхъ и княжна имѣетъ особенный оттѣнокъ отношеній. Такой же Іюііг сіе &гсе устроилъ онъ въ „Наканунѣ", размѣстивъ вокругь Елены Берсенева, Шубина, Инсарова и Курнатовскаго. Художникъ меньшаго дарованія и даже, пожалуй, не меньшаго, а не тургеневскаго, съ его тонкостью и кружевной отдѣлкой письма, едва ли вышелъ бы побѣдителемъ изъ этой трудности, да, можетъ быть, и не рѣшился бы на нее покуситься. Если поэтъ, гусаръ, докторъ и польскій графъ изъ окружающихъ княжну въ „Первой любви" нѣсколько отзываются ходячими шаблонами поэта, гусара и т. д., то Берсеневъ, Шубинъ, Инсаровъ, Курна-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4