809 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЦІЮ ОТЕЧЕСТБЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 810 личностью своего первостепеннаго таланта и своей не русской только, а евроііейской славы. Ни для кого не было тайной, куда направлены симпатіи этой красы и гордости русской литературы, и изъ змѣиныхъ и жабьихъ норъ не разъ раздавались за это зловѣщія шипѣнія по его адресу. Ни для кого также не было тайной, что покойникъ былъ „западникъ" (онъ саыъ себя такъ называлъ), но это не мѣшало ему быть гордостью русской литературы. И вотъ почему Тургеневъ былъ дорогъ, хотя бы даже ничего болѣе не писалъ. Вотъ почему нужно было желать ему еще долго, долго жить. А вмѣсто того онъ, по странному русскому выраженію, саыъ приказалъ намъ долго жить... Будемъ жить... Вы не ждете отъ меня, конечно, какойнибудь оцѣнки или переоцѣнки Тургенева, или даже просто какого-нибудь итога въ этомъ смыслѣ. Но вы позволите мнѣ нѣсколько бѣглыхъ замѣчапій. Въ числѣ нроектовъ памятника Пушкину былъ одипъ, если не ошибагось, Антокольскаго, такого рода: Пушкинъ сидитъ въ задумчивой позѣ на скалѣ, а къ нему снизу вереницей поднимаются созданные имъ образы: Онѣгинъ, Татьяна, Мазепа и т. д. Мысль нѣскольковычурпая и для скульптуры не совсѣмъ подходящая. Но когда не статую лѣпишь, а просто думаешь объ умершемъ писателѣ, въ родѣ Тургенева, жизнь котораго такъ бѣдна внѣпшими событіями и вся наполнена созданіемъ художественныхъ образовъ, то поневолѣ рисуется именно такая картина: почившій художникъ и его созданія, больше ничего кругомъ нѣтъ; художникъ дѣлаетъ смотръ своимътвореніямъ. Можетъ быть, нѣчто подобное этому смотру происходило и въ дѣйствительности, когда умирающій, зная, что смерть ужъ тутъ возлѣ кровати, въ минуты отдыха отъ болей, исповѣдывался самъ себѣ, самъ себѣ давалъ отчетъ въ своей дѣятельности. Во всякомъ случаѣ, передъ нами-то при воспоммнаиіи о Тургеневѣ естественно поднимается вереница всѣхъ этихъ Хорей и Еалипычей, Чертопхановыхъ, Недопюскиныхъ, „бурмистровъ", „пѣвцовъ", Лаврецкихъ, Рудиныхъ, Инсаровыхъ, Базаровыхъ и т. д. И мы столь же ественнно ищемъ въ нихъ отраженія духа, ихъ создавшаго. Оставимъ совсѣмъ въ сторонѣ „Записки охотника", эти маленькія, тонко вынисанныя акварельныя картинки, имѣющія свое спеціальное значеніе. Надо, однако, замѣтить, что это спеціальное значеніе протеста противъ крѣпостного права было впослѣдствіи преувеличено. Многія изъ этихъ акварельныхъ картинокъ (и отнюдь не слабѣйшія: „Пѣвцы", „Чертопхановъ и Недошоскинъ", „Лебедянь", „Свиданіе" и проч.) вовсе не имѣютъ такого спеціальнаго характера. Какъ бы то ни было, но отъ „Записокъ охотника" въ общемъ (а ихъ и надо цѣнить въ общемъ, какъ цѣльную картинную галлерею) дѣйствительно вѣетъ протестомъ не то чтобы именно противъ крѣаостного права, а противъ всей болотности тогдашняго склада помѣщичьей жизни; протестомъ, смягченнымъ кровными связями автора съ этимъ бытомъ и акварельною манерою писанія. (Въ этомъ послѣдпемъ отношеніи любопытно сравнить „Записки охотника" съ грубыми красками и топорной работой, но зато и большею выпуклостью „Антопагоремыки" г. Григоровича). Обратите, пожалуйста, вниманіе на пріемы, которыми выразилась эта отзывчивость Тургенева къ болямъ тогдашняго времени: въ „Запискахъ охотника" нѣтъ ни одного „новаго человѣка" —ни бурно, хотя и безпредметно протестующаго Рудина, ни засосаннаго болотомъ, но надрывающагося отъ внутренней боли „Лишняго человѣка", пи одного, словомъ, изъ представителей новаго, по тогдашнему, наслоенія чувствъ и мыслей. Я потому обращаю на это ваше вниманіе, что впослѣдствіи за Тургеневымъ утвердилась репутація какого-то спеціалиста по части „уловлепія момента", и именно не просто чуткаго художника, а изобразителя „новыхъ людей". Едва ли существуетъ ходячее мнѣніе о томъ или другомъ крупномъ писателѣ, которое было бы такъ распространено и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ певѣрно. Тургеневъ былъ и больше этого, и меньше, какъ посмотрѣть на дѣло. Онъ былъ не только русскій, а и европейскій, всемірный писатель, какимъ никогда не будетъ, напримѣръ. Гоголь. Со всѣмъ своимъ громаднымъ талантомъ Гоголь никогда не будетъ такъ близокъ и родствененъ, такъ понятенъ Европѣ, потому что его типы чисто русскіе, тогда какъ тургееевскіе типы—общечеловѣческіе, поашгу й, абстрактно психологическіе. Конечно, люди вездѣ люди, однѣ и тѣ же страсти ихъ волнуютъ, одни и тѣ же радости и горя ихъ посѣщаютъ. Но когда Гоголь рисовалъ свои образы, онъ ихъ, такъ сказать, вырывалъ съ корнемъ изъ русской жизни и такъ ихъ и предъявлялъ читателю. Тургеневъ давалъ своимъ образамъ только обстановку русскую и потому для француза, нѣмца, англичанина представлялъ двойной интересъ: тонко разработанный, знакомый, общечеловѣческій тииъ на фонѣ чужой, своеобразной обстановки. Обстановку эту Тургеневъ постоянно обновлялъ, дѣйствительно часто заимствуя ее изъ текущей русской дѣйствительности, изъ „момента" новыхъ наслоеній. Отсюда, конечно, и идетъ стран-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4