807 СОЧПНЕеіЯ П. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 808 Еъ сожадѣнію, мнѣ приходится начинать свою лѣтопись отмѣткой скорбнаго фактаТургеневъ умеръ... Смерть эта никого не поразила, потому что давно уже стали появляться въ газетахъизвѣстія о тяжкихъ страданіяхъ маститаго художника. Но, никого не поразивъ, вѣсть о смерти Тургенева всѣхъ огорчила, и едва ли найдется хоть одинъ образованный, „интеллигентный" русскій человѣкъ, который при полученіи скорбной вѣсти не помянулъ бы покойника добромъ за полученныя отънего художествепныя наслажденія и толчки работѣ мысли. Тургеневъ умеръ не внезапно—извѣстія о его смерти ждали чуть не со дня на день. Онъ умеръ въ такомъ возрастѣ, въ которомъ европейскіе писатели и вообще дѣятели еще ухищряются быть молодыми духомъ и тѣломъ, но ло котораго рѣдко доживаютъ крупные русскіе люди, почему-то гораздо скорѣе изнашивающіеся. Тургеневъ далъ русской литературѣ все, что могъ дать, и какова бы ни была художественная красота егопослѣднихъпроизведеній, но никто уже не ждалъ отъ него чего-нибудь приблизительно равпаго по значенію его старымъ вещамъ. Такимъ образомъ, все, кажется, сложилось такъ, чтобы по возможности смягчить утрату, придать ей сглаженные, не рѣжущіе и не колющіе контуры. И все-таки больно... Слишкомъ мпогимъ обязано русское общество этому человѣку, чтобы съ простою объективностью отнестись къ его смерти, какія бы смягчающія обстоятельства ни предъявляли въ свое оправданіе судьба и законы естества. Но этого мало. Заслуга Тургенева не только въ нропшшъ. Онъ бьглъ нуженъ и въ настоящемъ, въ нашемъ скудномъ настоящемъ. Тяжело и мрачно было на русской землѣ въ ту пору, когда Тургеневъ начиналъ свою литературную дѣятельность. Ѳто были незабвенные сороковые годы. Мы, только по преданіюзнающіе это время, имѣемъ, однако, печальную возможность судить о немъ съ полною, такъ сказать, наглядностью. Какъ иногда вся жизнь умирающаго сосредоточивается въ его глазахъ, такъ все, что только заслуживаетъ названія человѣческой жизни, сосредоточивалось тогда въ количественноничтожной горсти людей мысли. И въ числѣ ихъ былъ Тургеневъ. Въ разныя стороны разбрелась потомъ эта горсточка и нѣкоторые изъ ея представителей, доживъ до того времени, когда опять стало тяжело на русской землѣ, играли и играютъ далеко уже не ту роль, какая выпала той горсточкѣ. Кто усталъ, кто озлобился и даже разсвирѣпѣлъ, кто ударился въ мистицизмъ и юродство, кто просто не понялъ истиннаго смысла событій чрезвычайной исторической важности, совершавшихся на Руси съ сороковыхъ годовъ, И Тургеневу случалось впадать въ ошибки, порождать недоразумѣнія и самому дѣлаться ихъ жертвою, какъ онъ самъ съ горечью печатно разсказывалъ, вспоминая литературно-политическій эпизодъ съ „Отцами и дѣтьми". Но это были именно недоразумѣнія, и Тургеневъ самъ говорить о томъ удивленіи и отвращепіи, съ которымъ онъ, по нріѣздѣ, послѣ „Отцовъ и дѣтей", изъ- за границы, встрѣчалъ любезности разныхъ мракобѣсовъ. Недоразумѣнія порождались личными слабостями покойника, которыя могутъ быть тому или другому болѣе или менѣе досадны и непріятны, по не долашы и просто даже не могутъ заслонить собою его громадный заслуги. Тургеневъ никогда не былъ Савломъ. Его никогда не было върядахъ разношерстнойлитературной когорты гонителей истины и гасителейсвѣта, этой когорты палачей, поигрывающихъ плетью, шутовъ, позваниватощихъ бубенчиками дурацкаго колпака, и юродивыхъ, самодовольно, на показъ бренчащихъ веригами. Онъ всегда оставался вѣренъ нѣсколько неопрёдѣленнымъ, но свѣтлымъ идеаламъ свободы и просвѣщенія, съ которыми выступилъ на литературное поприще. Мимоходомъ сказать, этой неопредѣленности и вмѣстѣ свѣтозарности идеаловъ Тургенева вполнѣ соотвѣтствовали нѣкоторыя особенности его несравненнаго таланта. Это былъ талантъ (независимо, конечно, отъ другихъ его свойствъ), такъ сказать, музыкальный, а музыка, какъ извѣстно, вызываетъ неонредѣленпыя, но хорошія, пріятныя, свѣтлыя волненія. Понятно, что эта музыкальность таланта Тургенева должна была особенно проявляться въ мелкихъ вещахъ, гдѣ она не заслонялась для читателя возбужденіями умственнаго и нравственнаго характера. Любопытно, что въ передачѣ музыкальныхъ ощущеній Тургеневъ рѣшительно не имѣетъ соперниковъ: состязаніе „пѣвцовъ" въ „Запискахъ охотника", игра Лемма въ „Дворянскомъ гнѣздѣ", игра волшебной скрипки въ „Пѣсни торжествующей любви" —въ своемъ родѣ шедевры. Дѣло тутъне въслогѣ, не въ „стилѣ", по крайней мѣрѣ, не въ немъ одномъ, а въ спеціальной чертѣ самого характера творчества, а эта спеціальная черта находилась, въсвою очередь, въ тѣснойсвязи со всѣмъ душевнымъ обликомъ художника,, неопредѣленнымъ, по свѣтлымъ. Не принимая активнаго участія въ борьбѣ со свинцовымъ мрак.омъ, стремящимся облечь нашу родину, не занимая даже никакого опредѣленнаго мѣста въ литературѣ въ этомъ отношеніи, Тургеневъ служилъ идеаламъ свободы и просвѣщепія самымъ, такъ сказать, фактомъ своего существованія, на-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4