71 СОЧПНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 72 захватывающими диковинками. И, несмотря навсюего по этой части изобрѣтательность, ея все-таки не хватало для удовлетворенія его ненасытной потребности: онъ долженъ былъ повторяться. Такъ, напримѣръ,въ „Вѣчномъ мужѣ" Трусоцкій изъненависти къВельчанинову любовно цѣлуетъ у него руки; искренно, сълюбовью ухаживаетъ занимъ, за больнымъ, а два-три часа спустя хочетъ его зарѣзать бритвой. Казалось бы, въ самомъ богатомъ собраніи „монстровъ и раритетовъ" одного такого чудища было бы достаточно. У Достоевскаго же, не говоря о безчисленныхъ варіаціяхъ на тему любви-ненависти вообще, этотъ самый эпизодъ въ частности почти буквально повторяется въ „Идіотѣ"; Рогожинъ братается съ княземъ Мышкинымъ, мѣняется съ нимъ крестами, и въ тотъ же день бросается на него съ ножомъ. Изображенійпростой, обыденной типической жизни, которыя такъ тронули сердца Ихменевыхъ, нѣтъ и въ поминѣ. Нанротивъ, все вычурно, необыкновенно, случайно, чудно. Достоевскій и самъ, наконецъ, обратилъ на это вниманіе. По крайней мѣрѣ, въ предисловіи къ „Братьямъ Карамазовымъ" есть, между прочимъ, слѣдующія строки: „Не только чудакъ не всегда частность и обособленіе, а нанротивъ, бываетъ такъ, что онъ-то, пожалуй, и носитъ въ себѣ иной разъ сердцевину цѣлаго, а остальные люди его эпохи, всѣ, какимъ-нибудь наплывомъ вѣтра, на время почему-то отъ него оторвались". Это—попытка оправдаться въ выборѣ чудныхъ, особенныхъ, рѣдкостныхъ людей, положеній, чувствъ. Сказаны эти слова по адресу Алексѣя Карамазова, который, можетъ быть, и оказался бы такимъ „сердцевиннымъ" чудакомъ. Но бѣда въ томъ, что Алексѣй Карамазовъ своей сердцевинности въ романѣ не обнаруживаетъ и самъ тонетъ въ цѣломъ океанѣ разныхъ необыкновенныхъ людей и положеній, которыхъ и самъ авторъ не рѣшается выдавать за сердцевинные. Тутъ старикъ Карамазовъ, развратный до того, что находитъ наслажденіе въ любовномъ сношеніи съ грязной идіоткой Лизаветой Смердящей. Тутъ Дмитрій Карамазовъ съ цѣлымъ рядомъ необыкновенныхъ похожденій. Тутъ мятущаяся, фантастическая Грушенька, эпилептики, отцеубійцы, юродивые, святые, словомъ —цѣлая кунсткамера. „Чудакъ" Алеша оказывается самымъ обыкновеннымъ человѣкомъ въэтой коллекціи чудищъ. Ачитатель знаетъ, что „Братья Карамазовы" отнюдь не составляютъ въ этомъ смыслѣ исключенія. „Преступленіе и наказаніе", „Идіотъ", „Бѣсы" переполнены всякаго рода рѣдкостями, исключительными явленіями, чудищами. И если сердца читателей все-таки трогаются и даже въ своемъ родѣ, можетъ быть, сильнѣѳтрогаются, чѣмъ въ свое время сердца Ихменевыхъ, то во всякомъ случаѣ на совершенно другой манеръ; сочувствіе къ забитымъ, униженнымъ, оскорбленнымъ замѣняетсясовсѣмъ другимъ отношеніемъ къ нимъ. Взять хоть бы тѣхъ же рогоносцевъ Ивана. Андреевича и Трусоцкаго. Это —истинно' несчастные люди, которыхъ жестокая судьба унижаетъ и оскорбляетъ жестокими руками Достоевскаго свыше всякой мѣры и безо всякой съ ихъ стороны вины: ничѣмъ они не виноваты ни нередъ женами своими, ни нередъ ихъ любовниками. Нанротивъ, по крайней мѣрѣ, одинъ изъ нихъ, Трусоцкій, былъ весь внимательность и любовь. И, тѣмъ не менѣе, никакого сочувствія къ этимъ субъектамъ въ читателѣ родиться не можетъ: одинъ смѣшонъ и глупъ, какъ пробка, другой низокъ и отвратительно золъ. Тутъ ужъ никакъ нельзя повторить слова старика Ихменева: познается, что самый забитый человѣкъ есть тоже человѣкъ и называется братъ мой. Весь психическій процессъ, происходящій въ душѣ читателя, сводится къ какому-то неопредѣленному трепетанію нервовъ, совершенно безучастному п къ оскорбленной и къ оскорбляющей сторонѣ, но настолько все-таки, благодаря таланту автора, сильному, чтобы читатель втянулся и нѣкоторое время жилъ этимъ безпредметнымъ мучительнымъ тренетаніемъ. УШ. Ничего этого Добролюбовъ не засталъ. Если же и въ самыхъ раннихъ нроизведеніяхъ Достоевскаго задатки мучительскихъ наклонностей были уже налицо, то, во-первыхъ, это были все-таки только задатки, нѣчто, относительно говоря, слабое, невыяспившееся. А во-вторыхъ, духъ времени, когда довелось работать Добролюбову... Впрочемъ, позвольте сначала маленькое отступленіе. Въ „Занискахъ изъ подполья" есть одна фраза, которая въ устахъ подпольнаго человѣка играетъ роль просто фразы, общаго мѣста, но въ которую можетъ быть, однако,, вложено чрезвычайно важное и обширное содержаніе. Подпольный человѣкъ говорить именно, что онъ оторвался отъ „живой жизни" и прилѣпился къ жизни „книжной". Что это такое значитъ? Возьмемъ не мрачнаго „парадоксалиста", кокетничающаго своею, мерзостью, а настоящаго „книжнаго" и нритомъ хорошаго человѣка. Представьте себѣпрекраснаго юношу, одолѣваемаго жаждою научныхъ знаній и мечтающаго приложить эти добытыя усиленнымъ трудомъ знанія къ практической жизни, на благо родины. Пред-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4