69 ЖЕСТОКІЙ ТАЛАНТЪ. 70 И т. д., и еще нѣскодько страницъ такого же затѣйливаго изложенія той же незатѣйливой мысли. Лѣтъ за тридцать передъ тѣмъ, какъ ее изложилъ подпольный человѣкъ {1864 г.), эта мысль, будучи, въ качествѣ критики тогдашнихъ соціалистическихътеорій, столь же незатѣйливою, была, однако, до извѣстной степени умѣстна и даже справедлива. Только одного не приняли въ со- •ображеніе представители либеральной европейской буржуазіи, сдѣлавшіе изъ развиваемой поднольнымъ человѣкомъ мысли своего любимаго конька, а именно того, что эта мысль можетъ быть направлена рѣпіительно противъ всякаго общественнаго идеала, въ томъ числѣ и противъ либерально- буржуазнаго. А о другихъ прочихъ и говорить нечего. Намъ здѣсь не приходится, разумѣется, разсуждать о томъ, какъ и въ какой мѣрѣ возможно примиреніе личной самостоятельности съ какимъ-либо общественнымъ норядкомъ. Но дѣло въ томъ, что возраженіе подпольнаго человѣка можетъ €>ыть предъявлено, собственно говоря, только такимъ субъектомъ, у котораго у самого нѣтъ никакого общественнаго идеала. Если ссылаться на свойства человѣческой природы, то надо помнить, что коли человѣкъ создалъ ■себѣ какой-нибудь идеалъ, самый хотя бы мечтательный и нелѣпый, такъ ужъ его такими пустяками изъ сѣдла не выбьешь, ибо тамъ, въ этомъ мечтательномъ идеалѣ, все это уже предусмотрѣно и разрѣшено. Взять хоть бы ту же утопію безконечной равнины, на которой раздаются только крики: „караулъ!" „держи!" „ура!" Кажется, что можетъ <5ыть мечтательнѣе и нелѣпѣе? А попробуйтека запугать г. Каткова „джентльменомъ съ неблагородной или, лучше сказать, съ ретроградной и насмѣшливой фнзіономіей", который вдругъ „упретъ руки въ боки" и предложить все это благополучіе „отправить къ чо рту". Нимало не запугаете, потому что для такого джентльмена въ утопіи есть мѣсто и даже не мѣсто, а мѣста —весьма и не весьма удаленный. Въ другого рода утопіяхъ джентльменъ съ ретроградной и насмѣшливой физіономіей тоже преду смортѣнъ. Предполагается именно, что осуществленіе утопіи внесетъ въ жизнь столько свѣта и ■счастія, что еслибыджентльменъ и объявился и даже увлекъ за собой кое-кого, то количество этихъ увлеченныхъ будетъ нримѣрно три съ половиной человѣка, которые будутъ играть роль такихъ же рѣдкостныхъ уродовъ, какъ' теперь двухголовые соловьи, очень маленькіе карлики и очень болыпіе великаны. Пусть это мечта, но такова ужъ человѣческая природа, что смущаться и другихъ смущать джентльменомъ съ ретроградной и насмѣшливой физіономіей могутъ только люди, никакого собственнаго идеала не имѣющіе. Таковъ подпольный человѣкъ, который въ шаблонномъ либерально-буржуазномъ возраженіи сдѣлалъ только ту странную поправку, что, дескать, не заботьтесь очень о благонолучіи-то —человѣкъ страдать любитъ. Точно этого добра мало въ жизни! Но подпольный человѣкъ не просто подпольный человѣкъ, а до извѣстной степени самъ Достоевскій. По крайней мѣрѣ, въ ту часть „Записокъ изъ подполья", откуда заимствовано нами разсужденіе насчетъ джентльмена съ ретроградной и насмѣшливой физіономіей, Достоевскій несомнѣнно вложилъ много своего личнаго, собственнаго... Это не доказательство! —перебьетъ меня читатель. Конечно, не доказательство, а только соображеніе, основанное на сходствѣ нѣкоторыхъ теоретическихъ идей Достоевскаго и подпольнаго человѣка и ихъ нрактическихъ пріемовъ мучительства. Доказательство же могло бы уже просто въ томъ состоять, что Достоевскій никогда своего общественнаго идеала намъ не показывалъ. Но этого мало. Припомните странную мысль Достоевскаго— странную, но отнюдь не одиноко стоящую въ его описаніяхъ, что Коробочка и ея крѣностные, оставаясь въ томъ же соціальномъ положеніи, могли бы явить міру высокій образецъ взаимныхъ нравственныхъ отнопгеній, если бы были проникнуты истинно христіанскимъ духомъ. Никто не сомнѣвается въ возвышенности христіанской морали, но въ этой выходкѣ сквозитъ такое страшное нрезрѣніе ко всякому общественному идеалу или такая почти непостижимая скудость мысли и чувства въ этомъ направленіи, что ыоневолѣ вспомнишь джентльмена съ ретроградной и насмѣшливой физіономіей. На этотъ разъ фантастическій джентльменъ должепъ бы былъ, „уперевъ руки въ боки", сказать: а давайтека, господа, столкнемъ къ чорту все, что выработано и выстрадано человѣчествомъ по части общественныхъ идеаловъ: не все ли, собственно говоря, равно —крѣностное право, теперешній, завтрапшій порядокъ? все это чепуха, ибо во всякомъ положеніи можно быть высоко нравственнымъ человѣкомъ. Слабость художественнаго чувства мѣры, которое могло бы контролировать проявленіе жестокаго таланта, отсутствіе общественнаго идеала, который могъ быихъ регулировать, — вотъ, значитъ, условія, снособствовавшія или сопутствовавшія движенію Достоевскаго по наклонной плоскости отъ „простоты" къ вычурности, отъ „гуманическаго" направленія къ безпричинному и бездѣльному мучительству. Чѣмъ дальше, тѣмъ ярче объявлялась въ немъ потребность играть на нервахъ читателя разными страшными чудищамиидухъ О*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4