759 СОЧИНЕШЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСКАГО. 760 наконецъ, въ попытки оиравданія даже самыхъбезстыдныхъ и безсмысленныхъ своихъ дѣяній. Добровольные пособники и дѣлаютъ это. Они оправдываютъ свое добровольное пособничество тѣмъ, что интеллигенція оторвалась западнымъ вѣіроыъ отъ народа, отъ его интересовъ, дѣйствуетъ во вредъ ему, и, такиыъ образомъ, отъ имени парода стремятся они къ приниженію принциповъ свободы и просвѣщенія, и безъ того еле мерцающихъ на знамени интеллигенціи. Эту сторону дѣла, я полагаю, г. Веселовскій не долженъ былъ оставлять безъ вниманія. Г. Веселовскій, конечно, понималъ цѣнность этого пункта. Съ особеннымъ сочувствіемъ останавливаясь на благородномъ образѣ Радищева, онъ говоритъ, что завѣтныя мысли этой жертвы нашихъ потемокъ „пережили и его пору,многія уже осуществились, вошли въ жизнь, другія стали неотъемлемой принадлежностью всякой прогрессивной программы... Въ политическую программу его входило освобожденіе крестьянъ, свобода совѣсти, свобода печати, судъ присяжныхъ, отмѣна подушной подати, равенство передъ закономъ и т. д.". Съ понятнымъ въ западникѣ и совершенно законнымъ чувствомъ удовлетвореніяг. Веселовскій пишетъ далѣе: „Радищевъ и въ Сибири сохраняетъ тѣ же интересы и стремленія. Сидя въ своемъ Илимскѣ, онъ яродолжаетъ дообразовываться, слѣдить (благодаря Воронцову) за новой западной литературой и возвращается въ Россію съ такой же преобразовательною жаждой, какъ и прежде! Первымъ его дѣломъ по пріѣздѣ въ калужскую деревню было бы освободить крестьянъ, но указъ, возвратившій ему только половинныя права, не допускаетъ его до такой мѣры—-и въ его „Описаніи моего имѣнія" живо сказывается то состояніе нравственной пытки, которое онъ испытывалъ, бродя по полямъ своего Нѣмцова во время работъ и со стыдомъ размышляя, какъ всѣ эти изнуренные жаРОМЪ ЖНИЦЫ И КОСЦЫ ВСѢ СИЛЫ СВОИ ПОЛЯ' гаютъ на поддержаніе зажиточной жизни его одного. Когда же снова повѣяло свѣжимъ воздухомъ при Александрѣ, мы его опять видимъ за дѣломъ въ Петербургѣ, среди молодежи, рвущейся къ реформамъ; у него есть свой проектъ судебнаго переустройства, основаннаго на введеніи суда присяжныхъ, и смерть застигаетъ его среди приготовлений къ поѣздкѣ въ Англію для изученія на мѣстѣ этого института. Такъ вся жизнь этого единственнаго, быть можетъ, въ прошломъ вѣкѣ открытаго западника (курсивъ г. Веселовскаго) съ первыхъ же шаговъ на русской землѣ и до старости ушла на служеніе самымъ насущнымъ нуждамъ народа, и его неразрывная связь съ европейской умственной работой не отдалила его отъ Россіи, а приблизила къ ней и указала цѣли и способы ихъ достиженія". Въ такомъ же родѣ говоритъ г. Беселовскій о Николаѣ Тургеиевѣ, указывая на его „западничество" и вмѣстѣ горячую преданность интересамъ русскаго народа... Разумѣется, многое, что составляетъ умственный багажъ русскаго мужика, не можетъ выдержать столкновенія съ западной наукой, которая не дастъ своего согласія, напримѣръ, на стояніе земли на трехъ китахъ. Но вѣдь это столкновеніе вовсе не запада съ востокомъ, а просто знанія съ невѣжествомъ, для геоторыхъ нѣсть эллинъ ни іудей, и никакое укрѣпленіе и вооружеиіе „самобытности" не спасетъ трехъ китовъ. Это столь общепонятно, что даже тѣ изъ самобытниковъ, которые втайнѣ вздыхаютъ по тремъ китамъ, выступаютъ на ихъ защиту . лишь въ болѣе или менѣе замаскированномъ видѣ. Что же касается собственно интересовъ мужика, то, конечно, судьба людей въ родѣ Радищева (а ихъ вѣдь не мало) способна бросить лучъ свѣта, какъ на безсмыслицу легенды о непомѣрныхъ правахъ и нретензіяхъ русской интеллигенціи, такъ и на тотъ фактъ, что „западничество" само по себѣ вовсе пе внушаетъ отрицательнаго или даже только холоднаго отношенія къ интересамъ русскаго народа. Оно вполнѣ можетъ уживаться и съ зианіемъ этихъ интересовъ и съ горячею имъ преданностью. Однако, г. Веселовскому не слѣдовало бы, я думаю, ограничиваться отрывочными біографическими иллюстраціями къ этой темѣ, а надо бы нѣсколько заняться ею самою вплотную. Но тутъ-то и сказывается двусмысленность, неопредѣленность задачи г. Веселовскаго, его основного тезиса. Въ самомъ дѣлѣ, онъ говоритъ, напримѣръ, о екатерининскомъ наказѣ: „онъ представлялъ искусное сочетаніе гуманныхъ приициповъ, высказанныхъ великими учителями всего тогдашняго поколѣнія... идя по слѣдамъ Вольтера, она борется съ клерикализмомъ; слѣдуя Мармонтелю, готова широко понять свободу совѣсти; созданіе третъяго сосмвія (курсивъ г. Веселовскаго) на Руси озабочиваетъ ее на ряду съ французскими политиками, съ горячностью залвляетъ она свое уваженіе къ человѣческимъ правамъ своихъ подданныхъ и обѣщаніе служить имъ". Если это перечисленіе нѣкоторыхъ характеристическихъ чертъ „Наказа" имѣетъ цѣлью доказать вліяніе запада на Екатерину, то оно, разумѣется, достигаетъ своей цѣли. Но если имѣется въ виду благотворность западныхъ вліяній, то дѣло представляется въ гораздо болѣе сложномъ и спорномъ видѣ. Противъ широкаго пониманія свободы совѣсти, которое г. Ве-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4