753 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЦІЮ ОТЕЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 754 грибоѣдовскаго стиха. Очевидно, кажется, что и сама „Русь" тоже ничѣмъ не стѣсняется. У г. Веселовскаго очень явственно поставлено въ скобкахъ: „говорится тутъ", то-есть въ редакціонныхъ заявленіяхъ „Европейца", а „Русь", какъ ни въ чеыъ не бывало, ставитъ свои собственный скобки: „какъ увѣряетъ г. Веселовскій". Я не знаю, какъ слѣдуетъ называть этотъ іюлемическій пріемъ: „образчикомъ идіотизма" или иначе какъ-нибудь, но что это подлогъ, такъ это вѣрно... Милостивые государи, вы знаете, что такіе подлоги, будучи обыкновеннымъ дѣломъ въ нашей литературѣ вообще, не представляютъ рѣдкости и въ томъ долгомъ, если не великомъ спорѣ о пользѣ или вредѣ „заимствованій", который составляетъ отчасти предмета книги г. Веселовскаго. Говорю „отчасти", потому что книга эта оставляетъ читателя въ нѣкоторомъ недоумѣніи насчетъ своей цѣли. Въ настоящее время, когда... когда говорится ужасно много глупостей на якобы патріотическія темы; когда изъ нѣдръ отечества, подгоняемые, впрочемъ, московскимъ купечествомъ, вышли добровольные стражи нашей самобытности и размѣстились въ водевильно трагическихъ позахъ „отъ финскихъ хладныхъ скалъ (дабы спасать Россію отъ финляндскаго привоза) до пламенной Колхиды" (дабы ее же спасать отъ кавказскаго транзита); когда тѣмъ бдительнѣе охраняется отъ идей гнилого запада свѣтъ, имѣющій вотъ-вотъ, сію минуту возсіять съ востока; когда въ ожиданіи этого свѣта рекомендуется посидѣть въ темнотѣ: въ такое время весьма невредно напомнить завравшимся соотечественникамъ о „Западномъ вліяніи въ новой русской литературѣ", да и не только въ новой, и не только въ литературѣ. Слѣдуетъ поэтому радоваться ноявленію книги г. Веселовскаго, хотя бы она, но извѣстному выраженію, найдя лукъ слишкомъ согнутымъ въ одну сторону, стремилась столь же не въ мѣру перегнуть его въ другую сторону. Но можно бы было ждать и желать, чтобы авторъ съ точностью опредѣлилъ читателямъ предметъ и объемъ своей задачи. Къ сожалѣнію, тайой точности въ книгѣ г. Веселовскаго нѣтъ. А именно остается невыясненнымъ основной тезисъ книги. Желаетъ ли авторъ доказать, что западное вліяніе всегда было въ русской литературѣ ощутительно, или же онъ имѣетъ въ виду преимущественно благодѣтельное вліяніе запада? Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ книги имѣются указанія на положеніе чрезвычайно общее, а именно, что литературы всѣхъ странъ состоятъ между собою въ обмѣнѣ идей и формъ. Затѣмъ понятно, что русская литература въ этомъ международномъ обмѣнѣ очень много получала и до сихъ поръ получаетъ и очень мало даетъ или даже ровно ничего не даетъ. Но, собственно, относительно факта обильныхъ „заимствованій" у насъ нѣтъ разногласій. Его иризнаютъ и здравомыслящіе люди, и разнаго покроя „самобытники", которые, вѣдь, пока еще ничего самобытнаго не сказали, а довольствуются отрицательною проповѣдью и обличеніями своей родины въ подражательности. Поэтому удержаться на этой общей обѣимъ сторонамъ, внѣ всякаго спора лежащей почвѣ почти нѣтъ возможности. Даже при полномъ желаніи автора воздержаться отъ сужденій о „пользѣ или вредѣ" заимствованій, онъ ненремѣнно вступитъ на эту ночву качественной оцѣнки западныхъ вліяній. Но такого желанія въ настоящемъ случаѣ, конечно, и не было: г. Веселовскій отнюдь не скрываетъ своихъ западническихъ симпатій и только оговаривается, что его очерки „чужды цѣлямъ стараго, слишкомъ исключительнаго западничества". Но, въ такомъ случаѣ, для отдѣленія плевелъ отъ пшеницы, для различенія „полезныхъ" и „вредныхъ" заимствованій надлежало выставить какой-нибудь критерій, взявъ его изъ области общечеловѣческаго пониманія добра и зла и изъ особенностей русской и европейской исторіи. Заимствованія могутъ быть нехороши прежде всего по легкомыслію, съ какимъ они дѣлаются. Г. Веселовскій отмѣчаетъ эти факты. Такъ, напримѣръ, онъ говоритъ о перепискѣ Екатерины „съ умнѣйшими людьми Европы": „УЕкатерины есть между ними свои кумиры въ родѣ Вольтера, она спрашиваетъ ихъ совѣта въ разныхъ сложныхъ русскихъ дѣлахъ, забывая, до какой степени они имъ незнакомы, и какъ она сама часто излагаетъ свои вопросы, придавая имъ произвольную окраску. Но отъ этой блестящей корреспопденціи до осуществленія затрогиваемыхъ ею вопросовъ весьма далеко. Екатерина писала ободрительныя письма и къ вождю корсиканскаго возстанія, Паоли, зная, что онъ модный герой, что имъ интересуются всѣ порядочные люди въ Европѣ. Паоли былъ, конечно, изъ числа Пугачевыхъ,хотя и болѣе благоприличныхъ, зато онъ былъ далеко, и платонизмъ былъ безопасенъ". Это преклоненіе нередъ верхами Европы было до такой степени впѣшпее, показное и легкомысленное, что ішослѣдствіи, по приказу Екатерины, въ Тамбовѣ было конфисковано собраніе сочиненій Вольтера, „какъ вредныхъ и наполненныхъ развращеніемъ". Если на подобное легкомысліе была способна Екатерина, женщина умная, то
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4