67 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 68 тельный и умный руководитель, столь добродѣтельный, умный и притомъ могущественный, что въ дѣйствительной жизни такого, пожалуй, не встрѣтишь. Да и сомнительно, чтобы Достоевскій, самъ человѣкъ властный, надолго подчинился какому-нибудь личному руководительству. Руководителемъ для него могло бы стать только чтонибудь безплотное, идеальное, передъ чѣмъ самому гордому и властному человѣку не стыдно склониться, и вмѣстѣ съ тѣмъ такое, чтобы оно не въ облакахъ, гдѣ-нибудь носилось, астояло всегда тутъ,близко, постоянно охватывая собою человѣка. Люди смирные и слабые могутъ довольствоваться тою нравственною дисциплиною, которая дается личнымъ руководительствомъ или велѣніями заоблачныхъ началъ. Люди же сильные, властные, сами умѣющіе такъ или иначе управлять сердцами людей, не надѣнутъ на себя ярма личнаго руководительства. Знакома имъ (не всѣмъ, конечно), и „съ небомъ гордая вражда". Но властные люди могутъ—и это не только теоретическое соображеніе, а и многократный историческій фактъ—склоняться передъ идеальнымъ началомъ, въ созданіи котораго они сами принимали участіе, въ которое они вложили частицу самихъ себя, своей мысли, чувства, воли; а такимъ началомъ можетъ быть только опредѣленный общественный идеалъ. Будь такой идеалъ у Достоевскаго, онъ не допустилъ бы его заниматься ненужнымъ мучительствомъ и безпредметною игрою мускуловъ творчества, а направилъ бы его жестокія наклонности въ какую-нибудьопредѣленную сторону. Но у Достоевскаго такого идеала не было... Говорю не въ качествѣ человѣка партіи. Весьма вѣроятно, что общественный идеалъ Достоевскаго, если бы онъ у него былъ, оказался бы чѣмъ-нибудь въ родѣ утопіи г. Каткова—безотрадной, безбрежной пустыней, гдѣ только изрѣдка, среди всеобщаго безмолвія раздаются крики: „караулъ!" „держи!" „ура!" Съ моей скромной личной точки зрѣнія, равно какъ и съ точки зрѣнія того великаго Бога, которому я молюсь, тутъ нѣтъ ровно ничего хорошаго и есть очень много сквернаго. Но, не говоря уже о томъ, что Достоевскій могъ быть и счастливѣе въ выборѣ своемъ, даже въ этомъ случаѣ онъ былъ бы избавленъ отъ безпредметной „игры" на нервахъ читателей. Но, повторяю, никакого сколько-нибудь опредѣленнаго общественнаго идеала у Достоевскаго не было. Почему не было? —это вопросъ особый, и для разрѣшенія довольно трудный. Мы и не будетъ имъ заниматься, въ виду отсутствія нужныхъ біографическихъ данныхъ. Намъ важенъ только самый фактъ. Если же кто въ этомъ фактѣ усомнится или попробуетъ сложить какой-нибудь общественный идеалъ изъ тѣхъ обломковъ личной морали славянофильской доктрины, которыми пробавлялся Достоевскій, въ особенности въ послѣднее время, то такому скептику я предложу вложить персты свои въ язвы гвоздиныя. Разсуждая о нѣкоторой теоріи общественныхъ отношеній (по всѣмъ видимостямъ соціалистической), подпольный человѣкъ, между прочимъ, гшшетъ: „Тогда-то —это все вы говорпте —наступать новыя экономическія отношенія, совсѣмъ уже готовыя и тоже вычисленныя съ математическою точностью, такъ что въ одинъ мигъ нсчез^ вутъ всевозможные вопросы, собственно потому, что на нихъ получатся всевозможные отвѣты. Тогда выстроится хрустальный дворецъ. Тогда... Ну, однимъ словомъ, тогда прилетитъ птица Еоганъ. Конечно, намъ нельзя гарантировать (это уже я теперь говорю), что тогда не будетъ, напримѣръ, ужасно скучно (потому что что-жъ и дѣлать-то, когда все будетъ расчислено по табличкѣ), зато все будетъ чрезвычайно благоразумно. Конечно, отъ скуки чего ни выдумаешь! Вѣдь и золотыя булавки отъ скуки втыкаются *), но это бы все ничего. Скверно то (это опятьтаки я говорю), что, чего добраго, пожалуй и золотьшъ булавкамъ тогда обрадуются. Вѣдь глупъ человѣкъ, глуиъ феноменально. То-есть онъ хоть п вовсе не глупъ, но ужъ зато неблагодаренъ такъ, что поискать другого, такъ не наитя. Вѣдь я, напримѣръ, нисколько не удивлюсь, если вдругъ ни съ тоге, ни съ сего среди всеобщаго будущаго благоразумія, возникнетъ какой-нибудь джентльменъ съ неблагородной иди, лучше сказать, съ ретоградной и насмѣшливой физіономіей, упреть рукп въ боки и скажетъ намъ всѣмъ: „а что, господа, не столкнуть ли намъ все это благоразуміе съ одного раза ногой, прахомъ, единственно съ тою цѣлью, чтобы всѣ эти логариѳмы отправились къ чорту и чтобы намъ опять по своей глупой волѣ пожить". Это бы еще ничего, но обидно то, что вѣдь непремѣнно послѣдователей найдетъ; такъ человѣкъ устроенъ. И все это отъ самой пустѣйіпей причины, о которой бы, кажется, и упоминать не стоить: именно оттого, что человѣкъ всегда и вездѣ, кто бы онъ ни былъ, любилъ дѣйствовать такъ, какъ хотѣлъ, а вовсе не такъ, какъ повелѣвали ему разумъ и выгода; хотѣть же можно и противъ собственной выгоды, а иногда положительно должно (это ужъ моя идея). Свое собственное, вольное и свободное хотѣнье, свой собственный, хотя бы самый дикій капрпзъ, своя фантазія, раздраженная иногда хотя бы даже до сумасшествія: вотъ это-то все и есть та самая пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни подъ какую классификацію не подходить и отъ которой всѣ спстемы и теоріи постоянно разлетаются къ чорту. И съ чего это взяли веѣ эти мудрецы, что человѣку надо какого-то нормальнаго, какого-то добродѣтельнаго хотѣнія? Съ чего это непремѣнно вообразили они, что человѣку надо непремѣнно благоразумно выгоднаго хотѣнія? Человѣку надо только самостоятельнаго хотѣпія, чего бы эта самостоятельность ни стоила и къ чему бы ни привела". *) Передъ тѣмъ шла рѣчь о наслажденіи, которое Клеопатра испытывала, втыкая золотыя булавки свонмъ невольницамъ въ груди.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4