749 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЩЮ ОТЕЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 750 дѣйствіемъ. И—возвращаюсь къ геігаіп сегодняшняго моего письма—повторится презрѣніе Лѣсвова къ темамъ „влюбился и женился" и „влюбился и застрѣлился". Милостивые государи, письмо мое приблизилось уже къ концу, а вопросъ о значеніи общественнаго мнѣнія подлежитъ обширному разговору. Но вы понимаете, все-таки, что я хочу сказать, и потому ограничусь въ поясненіи только еще нѣсколькими словами. У насъ нѣтъ и не можетъ быть общественнаго романа, написаннаго правдиво, хотя онъ могъ бы и долженъ бы былъ быть. Есть романы школы „Русскаго Вѣстника", которые неправдивы. Есть, пожалуй, въ извѣстномъ смыслѣ правдивые романы, но, посудите сами, какой невысокой пробы эта правда. Вотъ одно газетное объявленіе: Поступилъ въ продажу новый романъ Петра Боборыкина: Кнтай-городъ. 2 т., въ б. 8 д. л. Цѣна 3 р. 50 к., съ перес. 4 р. 50 к. Романъ этотъ посвященъ изображенію жизни московскаго купечества и читается съ болышшъ интересомъ, благодаря яркости и обрисовкѣ тішовъ и занимательному, живому разсказу. Большая часть героевъ „Китай-города" списана авторомъ прямо съ живыхъ лицъ нзъ московскаго купечества и многіе изъ нихъ узнаютъ себя въ иерсонажахъ романа. Неприличная реклама эта говорить и еще кое объ чемъ, а именно: о вялости и недѣятельности общественнаго мнѣнія, ибо только при такой вялости возможно подобное объявленіе о романѣ не рыночнаго какого-нибудь писателя, а г. Боборыкина, требующаго художественной критики и трактующаго о самостоятельной эстетической эмоціи... Если у насъ нѣтъ и не можетъ быть общественнаго романа въ литературѣ, то жизнь, исторія своимъ чередомъ сочиняютъ, все-таки, русскій общественный романъ. Но русскіе люди не принимаютъ дѣятельнаго участія въ этомъ романѣ. Не припимаетъ и не можетъ принимать его и литература. Отсюда ея вялость, обрывочность и другія отрицательный качества. Она не выражаетъ и не можетъ выражать собою общественное мнѣніе, не можетъ и вліять, въ свою очередь, на его формированіе. Есть, правда, брганы, свободно излагающіе свои мысли о предметахъ міра видимаго и невидимаго, но это какъ-разъ тѣ, которые учатъ презрѣнію къ общественному мнѣнію, давятъ его, а слѣдовательно, не могутъ быть его выраженіемъ. И, Боже мой! что дѣлается въ этихъ свободныхъ органахъ печати! свободныхъ, къ сожалѣнію, и отъ суда общественнаго мнѣнія... Приведу одинъ только примѣръ. Въ № 78 „С.-Петербургскихъ Вѣдомостей" напечатано: „Послѣдній № „Руси"... для г. Аксакова создаетъ положительную эпоху; издатель „Руси" представляется теперь въ совершенно иномъ, чѣмъ до сихъ поръ, свѣтѣ. Въ передовой статьѣ г. Аксаковъ, по поводу взрыва вестминстерскаго дворца, ведетъ довольно длинную рѣчь о революціонерахъ. Издатель „Руси" несомнѣнно становится на ихъ сторону". Пикантное указаніе это „С.-Петербургскія Вѣдомости" развиваютъ далѣе весьма подробно, съ кляузничествомъ нриказнаго. „Новое Время" назвало эту статью „образчикомъ идіотизма", а „Русь" (№ 7) прибавляетъ отъ себя: „Мы отъ всего сердца присоединяемся къ этому отзыву и надѣемся, что г. Комаровъ (редакторъ „С.-Петербургскихъ Вѣдомостей") съ благодарностью оцѣнитъумѣренностьи безпристрастность нашего сужденія". Еще бы не умѣренность! Это не просто идіотизмъ, а развѣ нравственный идіотизмъ, самое наглое бравированіе предписаніями чести и совѣсти. Но подождите, господа! Баснь эту можно было бы и болѣе пояснить, да чтобъ гусей не раздразнить... Одного гуся, впрочемъ, позвольте тронуть. Одинъ изъ столповъ „Новаго Времени" и заступниковъ Медеи, г. Буренинъ, по поводу предыдущаго моего письма „по нѣкоторымъ аллюрамъ узналъ" во мнѣ г. Михайловскаго и, озаглавивши свой фельетонъ „Гг. Боборыкинъ и Михайловскій", такъ, ничто же сумняся, и валяетъ. Псевдонимъ, чей бы онъ ни былъ, хотя бы такого малаго и посторонняго человѣка, какъ я, издревле считается во всѣхъ литературахъ неприкосновеннымъ. И не безосновательно считается, потому что у писателя могутъ быть свои резоны писать подъ псевдонимомъ. Не говоря уже о томъ, что въ настоящемъ случаѣ не было никакой надобности доискиваться, кто нисалъ письмо въ редакцію „Отечественныхъ Записокъ". Тамъ было говорено, напримѣръ, о значеніи самостоятельности эстетической эмоціи, о чемъ слѣдовало говорить и г. Буренину, а какое кому дѣло, кто именно нисалъ письмо? Но г. Буренинъ пожелалъ доискаться и тѣмъ совершилъ неприличіе самаго низменнаго сорта. Низменность эта еще сильнѣе оттѣняется участіемъ „Новаго Времени" вообще и г. Буренина въ особенностивъ недавнемъ процессѣ о псевдонимѣ „графъ Жасмиповъ", который такъ вѣдь и остался нераскрытымъ. Во всякомъ случаѣ, пусть г. Буренинъ продолжаетъ свои розыски, а мнѣ позвольте, засвидѣтельствовавши фактъ литературнаго одичанія, все-таки значиться тѣмъ, что я дѣйствительно есмь, а я—Посторонній.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4