743 сочинкеія н. к. михай.іовскаго. 744 прямо ставить, когда цивилизація была не такъ сложна, но человѣкъ жилъ, страдалъ и чувствовалъ". Дѣйствительно, вся „политика" драмы для насъ какъ бы не существуетъ, совсѣмъ она намъ чужая. Не только, впрочемъ, потому, что она гораздо менѣе сложна, чѣмъ та, по которой вздыхаютъ „лжелибералы", а потому еще, что очень она отъ насъ удалена во времени. Какое намъ дѣло до похода аргонавтовъ, до Язона, какъ общественнаго дѣятеля, до участи царя Пеліаса и проч.? Все это само собой отпадаетъ прочь и вниманіе сосредоточивается на трагическомъ образѣ женщины, любящей, отвергнутой, страдающей и мыслящей. Получается какъ бы схематическое, отвлеченное, оголенное, если можно такъ выразиться, изображеніе различныхъ перипетій несчастной страсти. Съ другой стороны, однако, эта схематичность не мѣшаетъ выпуклости и яркости изображенія. А такъ какъ Медея натура сильная, то ея несчастія и страданія приковываютъ къ себѣ не только вниманіе, а и участіе, симпатію зрителей, вслѣдствіе чего должна торжествовать идея брака въ противоположность „теоріи свободной любви". Не знаю, какъ все это у гг. Суворина и Буренина исполнено, но задумано очень хорошо въ практическомъ отношеніи, то-есть очень цѣлесообразно: въ одно и то же время публика оттягивается отъ политики къ вопросамъ личной нравственности, а въ этихъ послѣдпихъ предоставляется торжество „строгой морали". Но, милостивые государи, если все такъ хорошо устроилось въ смыслѣ цѣлесообразности, то я не думаю, чтобы оно такъ же хорошо устроилось въ нѣкоторыхъ другихъ отношеніяхъ. Прежде всего, я не думаю, чтобы Медея заслуживала очень большой симпатіи. Разумѣется, ее жаль по человѣчеству, но можно и другихъ дѣйствующихъ лицъ драмы пожалѣть, можно найти въ драмѣ и кое-какіе моменты, ослабляющіе жалость къМедеѣ.Мимоходомъ сказать, нынче въ большой модѣ ссылаться на мнѣнія народа, на его идеалы и гуманное пониманіе личныхъ и общественныхъ отношеніи. Редакція „Новаго Времени" очень любитъ играть на этомъ инструментѣ, отъ безцеремоннаго употребленія довольно-таки поразстроенномъ. Нѣтъ, поэтому, ничего удивительнаго, что и въ предислоиіи къ „Медеѣ" находимъ слѣдующія строки, о которыхъ можно ^бы было, впрочемъ, сказать, что онѣ ни къ селу, ни къ городу: „Намъ кажется, въ легендѣ о Медеѣ сказался народный разумъ, выразились желанія рѣзко постаішть вопросъ о дѣтяхъ и о положеніи женщины". Народный разумъ!.. Какой такой народный разумъ? Какого парода? Во всякомъ случаѣ, если вы сведете на представленіе „Медеи" русскаго мужика, то бьюсь объ закладъ на что хотите, онъ назоветъ героиню вѣдьмой, именно этимъ самымъ словомъ- Не только потому, что Медея занимается волшебствомъ и приготовлепіемъ ядовъ, а и вслѣдствіе необыкновенной ея жестокости и всегдашней готовности совершить любое преступленіе, нанести своему ближнемукакой угодно вредъ ради своей личной страсти. Цивилизованные и притомъ высоко нравственные люди, каковы гг. Суворинъ и Буренинъ, не могутъ, конечно, смотрѣть на вещи съ точки зрѣнія такого „народнаго разума". Они прислушиваются къ хорошимъ словамъ Медеи о „правахъ женщинъ", любуются ея страстною любовью къ Язону и негодуютъ на Язона за то, что онъ разлюбилъ Медею... Язонъ разлюбилъ Медею и полюбилъКреузу. За что разлюбилъ, за что полюбилъ — неизвѣстно. Относительно Медеи „народный разумъ" выразился бы очень просто и жестко: какъ ее любить-то, этакую вѣдьму?! Но тотъ же народный разумъ сочинилъ пословицу: полюбится сатана пуще ясна сокола. Дѣло темное, любятъ не за что-нибудь, а почему-нибудь, и именно потому, что любится. Однако, посторонній наблюдатель очень часто можетъ различить въ суиружескихъ отношеніяхъ такіе моменты, которые настраиваютъ людей на любовный ладъ, и такіе, которые подпиливаютъ любовь. Авторъ „Медеи" видитъ, что ихъ героиня вся соткана изъ страстной любви и преданности Язону, оказываетъ ему чрезвычайно важныя услуги, служитъ ему надежнѣйшей опорой въ жизни, и затѣмъ восклицаетъ: какая черная неблагодарность со стороны Язона! столь черная, что страшная месть Медеи вполнѣ оправдана, а разныя „теоріи" совершенно посрамлены. Но не кажется ли вамъ, милостивые государи, что для совершепнаго посрамленія теорій гг. Суворинъ и Буренинъ сдѣлали хотя и много, но все-таки не вполнѣ достаточно. Конечно, если Язонъ просто изъ каприза и отъ легкомыслія своего, не борясь съ новымъ чувствомъ и не думая о чужой бѣдѣ, бросилъ Медею, ухватился за Креузу, потомъ ее броситъ и т. д., такъ это очень нехорошо. А если Медея дѣйствительно служила опорой Язону, была ему помощницей и преданнымъ другомъ, такъ это, напротивъ того, превосходно. Предъявивши только эти два положенія, можно, разумѣется, ни малѣйше не сомнѣваться въ томъ, на чьей сторонѣ окажутся симпатіи присутствующихъ при драмѣ. Но зато столкновеніе этихъ двухъ положеній нисколько не способствуетъ разрѣшенію вопроса, который имѣется въ виду „Медеей". Ну, а если бы Медея, даже, положимъ, любя Язона,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4