739 СОЧИНЕНІЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСЕАГО. 740 ^общественный романъ?" Потому, что правдивый общественный романъ не допускается условіями, въ которыхъ стоитъ русская печать. Почему ему немножко противно эксплуатировать вѣковѣчныя темы „влюбился и женился" или „влюбился и застрѣлился?" Отнюдь не потому, что эти темы какънибудь сами по себѣ презрѣнны, а только потому, что не ими полна его творческая фантазія, что къ нимъ онъ притягивается не силою внутренняго влеченія, а совокупностью внѣшнихъ обстоятельствъ. Но въ извѣстномъ смыслѣ г, Лѣсковъ еще счастливо выходитъ изъ своего труднаго ноложенія: назвавшись груздемъ, онъ лѣзетъ въ кузовъ; какъ-никакъ, а сдѣлаетъ то дѣло, приступить къ которому ему немножко противно. Но представьте себѣ человѣка, которому оно до такой степени противно, что даже невозможно... Представить себѣ такого человѣка вовсе не трудно, и я думаю, что здѣсь-то и надо искать корня современнаго якобы оскудѣнія талантовъ, насколько оно выражается обрывочностью и эскизностью, грозящими заполонить русскую беллетристику. Не оскудѣніемъ, я думаю, они (въ общемъ, разумѣется, а не во всѣхъ подробностяхъ) объясняются, а своего рода аскетизмомъ, воздержаніемъ. Помилуйте, да неужто въ самомъ дѣлѣ трудно написать романъ или новѣсть съ головой и хвостомъ, съзавязкой, интригой и развязкой?! Для беллетриста, что называется, владѣющаго перомъ, это пустяковое дѣло, если только онъ отнесется къ нему, какъ къ пустяковому дѣлу, то-есть, возьметъ первую попавшуюся тему и будетъ ее тянуть по линіи наименынаго сопротивленія внѣшнихъ условій. Люди тагсъ давно любятъ, женятся истрѣляются и такъ давно отливаютъ все это въхудожественные образы и картины, что даже вполнѣ малодаровитый беллетристъ имѣетъ нередъ собой сотни готовыхъ шаблоновъ и трафаретовъ. Просто садись и пиши! Нѣкоторыесадятся и пишутъ, и именно сколько посидятъ, столько и напншутъ. Ну, а другіе не хотятъ. Они, эти другіе, опять-таки не имѣютъ резоновъ презирать стародавнія и не старѣющія темы „влюбился и женился" и „влюбился и застрѣлился". Но не тѣмъ полна ихъ душа, не тотъ родъ образовъ и картинъ толпится въ ихъ творческой фантазіи и просится наружу. При этихъ-то условіяхъ и возникаетъ преобладаніе очерковъ, отрывковъ, замѣтокъ, свидѣтельствующее не объ оскудѣніи талантовъ, а о наличности живого, нравственнаго чувства. Поэтому-то воздержаніе отъ романа, безотносительно говоря, очень для литературы печальное, представляется мнѣ необыкновенно трогательною чертою современной беллетристики. Намъ съ вами, внрочемъ, а можетъ быть не только намъ съвами, нечего долго раздумывать для оцѣнки ноложенія дѣла: достаточно оглянуться, носмотрѣть, кто воздерживается отъ романа и кто не воздерживается... Но, милостивые государи, беллетристы это, вѣдь, не особенная какая-нибудь порода людей. N0118 зогатев Ьоттез сотте еих, какъ распѣвали въ старину французскіе крестьяне, сравнивая себя съ феодалами. Отъ прочихъ людей беллетристыотличаются только способностью говорить образами и картинами. Завидная способность, конечно, но она не вліяетъ на мысли и чувства, дѣятельность которыхъ вызываетъ художественное творчество, цементируетъ его продукты и опредѣляетъ ихъ движенія. Эти мысли и чувства носятся но всему лицу русской земли. И если г. Лѣсковъ торжественно заявляетъ о своемъ воздержаніи отъ общественнаго романа, если нѣкоторые другіе беллетристы давно уже практикуютъ этотъ въ извѣстномъ смыслѣ невольный аскетизмъ, то... Извините, я себя перебью совершенно фантастическимъ предположеніемъ. Представьте себѣ, что способность говорить образами и картинами дарована волею капризной судьбы всѣмъ русскимъ людямъ, что наше обширное отечество сплошь населено беллетристами. Невозможное, конечно, дѣло, но такъ, къ примѣру. Что стала бы дѣлать вся эта громада беллетристовъ? или, по крайней мѣрѣ, куда, въ какую область творчества направились бы самыя страстныя ея желанія и самыя энергическія усилія? О, мы получили бы тогда чрезвычайно много поганыхъ произведеній того сорта, который вызываетъ слюнотеченіе у разслабленныхъ старичковъ, много экземпляровъ помѣси фотографіи съ пасквилемъ и разнаго другого, якобы художественнаго, добра. Но я думаю, что подавляющее большинство художественныхъ произведеній этого фантастическаго государства составили бы все-таки общественные романы. Понятное дѣло, что если всѣ прочія условія русской жизни останутся неприкосновенными въ теперешнемъ своемъ видѣ, то сравнительно лишь очень немногіе общественные романы увидятъ божій свѣтъ. Будутъ десятки и сотни тысячъ романовъ а 1а Авсѣенко, Маркевичъ и Орловскій, но романовъ въ томъ родѣ, каковъ недописанный романъ г. Лѣскова (чтобы говорить только о немъ), не будетъ вовсе. Вынужденный аскетизмъ авторовъ этихъ произведеній, отцвѣтшихъ, не успѣвши расцвѣсть, заставить ихъ искать удовлетворенія творческой потребности въ акридахъ и дикомъ медѣ „очерковъ", „от-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4