731 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 732 скаго Вѣстника". Въ смыслѣ художественномъ, однако-; они много ниже своихъ московскихъ конкуррентовъ. Г. Лѣтнеьъ давно уже извѣстенъ, какъ внѣшнею занимательностью фабулы его романовъ, такъ и нолнымъ отсутствіемъ художественнаго дарованія. Г. Зависѣцкій, кажется, еще новичекъ и будетъ, должно быть, вершка на полтора выше г. Лѣтнева. Но полтора вершка, это, знаете, еще немного... Ну, и спрашиваю я васъ: обнаружитъ ли человѣкъ хоть каплю истин наго критическаго дарованія и пониманіи, если займется изслѣдованіемъ „эстетической эмоціи" (экія словечки- то по такому поводу!), производимой красотами романовъ гг. Лѣтнева и Зависѣцкаго, и упуститъ изъвиду вопросы „пагубной морали"? Нѣтъ, не обнаружитъ. А можетъ ли критика по поводу означенныхъ романовъ свободно излагать свои нравственно-иолитическія соображенія? Кое-кто изъ критиковъ, конечно, можетъ; тѣ именно, кто смотритъ на вещи одинаковыми глазами съ гг. Лѣтневыми и Зависѣцкими... Да будетъ же стыдно тѣмъ Мальбругамъ, которые, ради удовольствія оскорбленнаго самолюбія или изъ любви къ гарцованію на игренемъ конѣ, предпринимаютъ несвоевременные походы. Да будетъ стыдно г. Боборыкину... А впрочемъ... Пора кончить, милостивые государи и позвольте кончить- однимъ итальянскимъ изреченіемъ. Почему итальянскимъ? Сейчасъ увидите. Ма1§га(іо (ліШ і зиоі (ЖеШ есі екао-егагіопі, іі сгШсізто сопіешрогапео гиззо зіа ріииозіо іп іта Ьнопа сЬе саШѵа ѵіа. Это значитъ, милостивые государи, что, несмотря на свои недостатки, современная русская критика стоить на вѣрной дорогѣ. Мнѣ тѣмъ пріятпѣе съ этимъ согласиться, что слова эти принадлежать г. Боборыкину и заимствованы мною изъ итальянской статьи его ,ЛЗе1 сгШсізто тззо", оттискъ которой я несколько лѣтъ тому назадъ имѣлъ честь лично отъ автора получить съ лестною для меня (тогда я былъ не постороннимъ) собственноручного надписью. Въ статьѣ этой излагались совсѣмъ не тѣ воззрѣнія, какія излагаются г. Боборыкинымъ нынѣ въ статьѣ „Наблюдателя", и русская критика одобрялась именно за то, за что нынѣ топчется копытами игреняго койя... Вы понимаете, какъ это радостно. Если г. Боборыкинъ такъ быстро преложилъ милость на гнѣвъ, такъ вѣдь онъ можетъ въ скорости совершить и обратную операдію, то-есть преложить гнѣвъ на милость. У него это все вдругъ... А въ ожиданіи столь благотворнаго поворота мыслей г. Боборыкина живите. Живите и кляните не пагубную мораль, а тѣ печальный обстоятельства, которыя мѣшаютъ вамъ ею заниматься такъ, какъ это требуется законами искусства и долгомъ гражданина... III *). Позвольте предложить вамъ нѣсколько мыслей объ томъ, чего въ нашей литературѣ нѣтъ и быть не можетъ и что, однако, , могло и должно бы было быть... Мнѣ говорятъ: зачѣмъ вы возитесь съ пустяками, въ родѣ похода г. Боборыкина? неужто ничего болѣе занимательнаго и достойнаго разговора не нашлось? Вѣдь, за всѣми вздорами не угоняться, да и не стоятъ они того... Справедливо, хотя и не вполнѣ... Вздоръ, даже самый полный, самый чистый, самый безусловный вздоръ есть всетаки нѣчто относительное въ томъ смыслѣ, что можетъ при извѣстныхъ условіяхъ оказаться оскорбительнымъ, возмутительнымъ, если не вреднымъ. Представьте себѣ человѣка, громко, съ апломбомъ провозглашающаго, что дважды два —стеариновая свѣчка. Вздоръ это въ полномъ размѣрѣ, но если обстоятельства времени и мѣста представляютъ нѣкоторые шансы успѣха этой дикой пропагандѣ... Да даже если никакихъ шансовъ она не имѣетъ, такъ ужъ одно ел появленіе, сопровождаемое помпой и апломбомъ, способно возмутить людей, знающихъ, какъ дорого стоили человѣчеству начатки просвѣщенія. Г- Боборыкинъ посягнулъ, конечно, не въ буквалыюмъ смыслѣ, на таблицу умноженія, но около того все-таки. Припомните, сколько битвъ произошло на поляхъ россійской литературы изъ-за того самаго вопроса, который съ легкостью почти военнаго человѣка оттрепалъ г. Боборыкинъ въ своемъ „этюдѣ". И не чернилопролитныя только были эти битвы. Нѣтъ, въ нихъ живая душа вкладывалась, въ нихъ слышался откликъ запросовъ настоящей, живой жизни. Въ самомъ дѣлѣ, вопросъ о задачахъ искусства вообще и беллетристики въ особенности съ наибольшею горячностью дебатировался въ нашей литературѣ въ то достопамятное время, когда порывалась и. наконецъ, порвалась „цѣпь великая" крѣпостного нрава. Обсуждался онъ не одиноко, а въ непосредственной, внутренней связи со множествомъ другихъ вопросовъ, теоретическихъ и практическихъ, возникавшихъ и разрѣшавшихся на общей почвѣ. Этою общею почвою были новыя, рѣзко измѣнившіяся условія жизни, въ примѣне- *) 1883, апрѣль.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4