65 ЖЕСТОКІЙ ТАЛАНТЪ. 66 клонной плоскости? Прежде всего задерживающія или, напротивъ того, усиливающія условія могутъ заключаться въ прирожденныхъ личныхъ свойствахъ писателя: „таланты отъ Бога". Жестокость таланта, какъ и всякая другая жестокость, можетъ быть результатомъ несчастнаго сочетанія стихійныхъ силъ. Если, напримѣръ, у Полины, жестоко терзающей „игрока", „слѣдокъ ноги узенькій и длинный, мучительный, именно мучительный", то, значитъ, ей такъ на роду написано быть мучительницей. Въ писателѣ, однако, прирожденная жестокость таланта можетъ сдерживаться другими, отчасти прирожденными же, стихійными, а отчасти разумными элементами. Въ художпикѣ на первомъ планѣ стоитъздѣсь чувство мѣры, которое у тошсо-развитыхъ въ художественномъотношеніинатуръиграетъ, примѣрно, такую же всекоптролирующую роль, какъ такъ называемый тактъ у свѣтскихъ людей. Свѣтскій человѣкъ, будучи, напримѣръ, большимъ негодяемъ, въ силу присущаго ему такта, не обнаружитъ своего негодяйства. Тотъ же тактъ не позволить свѣтскому человѣку сдѣлать какую-нибудь неприличную публичную сцену, хотя бы у него въ душѣ цѣлый адъ кипѣлъ. Такъ и въ художникѣ, —чувство мѣры подавляетъ и контролируетъ его личныя поползновенія. УДостоевскаго это чувство было чрезвычайно слабо, Талантъ—чрезвычайно неровный: онъ то потухалъ до совершенной безцвѣтности и томительной скуки, то разгорался сильнымъ и яркимъ огнемъ, но никогда не зналъ мѣры. За исключеніемъ „Мертваго дома" и двухъ-трехъ мелкихъ разсказовъ („Бѣлыя ночи", „Маленькій герой", „Кроткая"), вполнѣ законченныхъ въ смыслѣ гармоніи и пропорціональности, все остальное, написанное Достоевскимъ, не норажаетъ насъ еврею нескладностью, растянутостью, безмѣрностью (если можно такъ выразиться) только потому, что мы ужъ очень привыкли къ его манерѣ писанія. Мы представили въ прошлый разъ образчики этой безмѣрности въ видѣ рога изобилія несчастій и обидъ, обрушивающихся на героевъ,—въ видѣ толкотни событій, которыхъ у него въ одинъ день совершается столько, сколько другому хватало бы на цѣлый годъ,—въ видѣ пенужныхъ надстроекъ, вставокъ и отступленій. Если въ нѣкоторыхъ изъ этихъ случаевъ чувство мѣры оказывается безеильнымъ для обузданія жестокости таланта, то оно было столь же безеильно и тогда, когда Достоевскій изображалъ благожелательныя чувства. „Бѣдные люди", напримѣръ, трудно читать безъ нѣкоторой тошноты отъ чрезмѣрпаго обилія всякихъ „маточекъ" и „голубчиковъ моихъ". А въ „Унижепныхъ и Н. К. МИХАШОБСКШ, Т. У. оскорбленныхъ" Ивапъ Петровичъ столь чрезмѣрно пылаетъ самоотверженіемъ, что не только безропотно уступаетъ свою Наташу первому встрѣчному шалопаю, а еще играетъ роль сводни; словомъ, столь безмѣрно благороденъ, что даже гнусенъ. Итакъ, чувство мѣры, будучи въ Достоевскомъ крайне слабо, не могло его сдержать въ движеніи по наклонной плоскости. Есть еще одно обстоятельство, которое даже при страшной прирожденной и потому трудно устранимой жестокости таланта могло бы спасти Достоевскаго отъ ненужнаго мучительства, а его читателей и дѣйствующихъ лицъ отъ ненужныхъ мученій. Не помню, кто изъ героевъ Эжена Сю, будучи отъ природы въ буквальномъ смыслѣ слова кровожаднымъ человѣкомъ, но попавъ подъ вліяніе нѣкотораго добродѣтельнаго и умнаго руководителя, становится совершенно несчастнымъ человѣкомъ. Стихійныя силы натуры влекутъ его къ кровопролитію, а вліяніе добродѣтельнаго и умнаго руководителя не допускаетъ до кровопролитія. Накопецъ, дѣло разрѣшается очень просто: добродѣтельный и умный руководитель помѣстилъ кровожаднаго героя на бойню мясникомъ. Тутъ герой могъ удовлетворять своимъ жестокимъ наклонностямъ, дѣлая вмѣстѣ съ тѣмъ общеполезное дѣло. Это, конечно, не болѣе какъ грубоватая иллюстрація къ теоріи Фурье, по которой страсти и наклонности, вложенныя въ человѣка природой, какъ бы онѣ ни были, повидимому, безобразны, нуждаются только въ извѣстномъ приспособленіи, чтобы сослужить обществу полезную службу. Намъ здѣсь пѣтъ дѣла пи до остроумной теоріи Фурье, ни до грубой иллюстраціи Сю. Но она, эта иллюстрація, можетъ быть, именно вслѣдствіѳ своей грубости, если не разрѣшаетъ нашего вопроса, то наглядно рисуетъ возможность его разрѣшенія. Въ самомъ дѣлѣ, пусть злоба, жестокость, мучительство исчезнуть съ лица земли и пусть на ихъ могилахъ пышнымъ цвѣтомъ расцвѣтаетъ любовь. Чего лучше! Но Улита ѣдетъ, когда-то будетъ. И доколѣ нѣтъ „на землѣ мира и въ человѣцѣхъ благоволенія", самый любвеобильный человѣкъ допустить, что возможна и даже обязательна „необузданная, дикая сълютой подлостью вражда". А всякая вражда требуетъ иногда людей жестокихъ (не мучителей, конечно, которые ни для какого дѣла не нужны). Воть и пусть бы Достоевскій взялъ на себя въ этой враждѣ роль, соотвѣтственную его наклонностямъ и способностямь, которыя нашли бы себѣ такимь образомъ онредѣленпую точку приложенія. Все равно какъ нашли себѣ таковую кровожадныя наклонности героя Сю. Но у героя этого былъ добродѣ3
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4