729 письма посторонняго вь редакцію отечественыыхъ ЗАаисокъ. 730 ходу разсказа ненужныхъ лицъ и придалъ героинѣ, владѣлицѣ фабрики, молодой вдовѣ, отъ себя выдуманный или съ натуры списанный неопредѣленный, но симпатичный характеръ. Позвольте мнѣ не разсказывать содержанія повѣсти, но зато позвольте привести заключительную страницу, прекрасно оііредѣляющую комбинацію художественной и нравственно-политической сторонъ въ „Крашеной водѣ". Она вдругъ подумала о своемъ старшеыь сынѣ '' Митѣ. Он'ь и теперь уже, по одиннадцатому году, весьпереполнеиъ трспетиоГі потребностью правды, и теперь уже голова его работаетъ надъ тѣмъ; такъ ли воѣ жпвутъ, какъ велитъ совѣать, зачѣмъ есть господа п слуги, хозяева и батраки, богата и голыши? Онъ не разъ ставилъ ее въ тупикъ. Будь онъ постарше, онъ свазалъ бы ем сегодня: ыама, зачѣыъ ты безпокоишься объ томъ, чтб профессоръ изъ Петербурга найдетъ въ сточноі водѣ? Разумѣется, вода грязная, нездоровая, пить ее нелт, надо остановить набивку ситцевъ, да и вся-то мануфактура выколачиваніе милліоновъ изъ рабочаго люда. Стала ей противна красивая обстановка ея добрыхъ дѣль на фонѣ хозяйскихъ барышей. Она уже не можетъ и не хочетъ теперь, стоя на террасѣ, выгораживать себя так:ь, какъ дѣлала это еще вчера, когда ей не спалось на фабрикѣ, въ компаненскомъ домѣ. И одиночество женщины, скрытая жажда любви и взаимности разбудили въ ней какой-то образъ... смутный... но живой. „Когда ты полюбишь, какъ ты еще не любила, говорить она за себя и чувствуетъ внутри нѣной звукъ своихъ словъ, этотъ человѣкъ не увлечете» тѣмъ, что ты теперь. Ояъ потребует!, бблыиаго Слишкомъ легко бросать крохи отъ милліонной трапезы. Такихъ благотворптельницъ довольно и между ханжами-барынями. Отъ бездѣлья и тщеславія!" Щеки Натальи Гордѣевны побѣлѣли. Точно ей полили эфпромъ на грудь, такимъ холодомъ вдругъ обдало ее изнутри. Она оперлась плечомъ о столб'], террасы и глядѣла на зыбь рѣк" съ чуть видными струйками луннаго отблеска. Не отдѣлаться ей отъ такихъ думъ. Не уйти никуда. Видно, нельзя нынче ни быть богатой, ни дѣлать добро, ни опекать, ни руководить, ни любить страстно мужчину, ни любить материнской любовью —безъ ночныхъ бесѣдъ съ совестью. На рѣкѣ плеснулась полусонная рыба. Чайка опять крикнула. Хозяйкѣ богатой владѣльческой усадьбы становилось очень тяжко... Не ясно ли, что затронутый въ повѣсти вопросъ нравственно-политическаго характера безконечно ярче и важнѣе той ремесленно-художественной формы, въ которую его облекъ г. Боборыкинъ? Не ясно ли, что критикъ, который въ примѣненіи къ данному случаю послушается совѣтовъ нашего Мальбруга, выкинетъ „пагубную мораль" изъ своей оцѣнки и сосредоточится на эстетическихъ красотахъ произведенія г. Боборыкина—сыграетъ роль глупую и смѣшную? Повторяю, я лучше г. Боборыкина знаю слабости русской критики. Но не слабость, а истинное понимаше вещей скажется въ ней, если она извлечетъ изъ „Крашеной воды" „пагубную мораль" и пропуститъ мимо ушей эстетическую эмоцію, вызываемую „плескомъ полусонной рыбы и крикомъ чайки". Если бы эта сторона была действительно достойна художественной критики, такъ можно бы было, пожалуй, ея требовать... Я склоненъ, впрочемъ, думать, что русская критика совсѣмъ оставитъ втунѣ „Крашеную воду", отчасти по цензурной щекотливости темы, а отчасти потому, что слишкомъ ужъ игрепь конь г. Боборыкина. Печатать подобный произведенія г. Боборыкина (у него есть и совсѣмъ не подобныя) можно, но распространяться о нихъ въ крититескомъ отдѣлѣ, да еще поминать при этомъ всуе Дарвиновъ и Миллей, Бэновъ и Спенсеровъ, нѣтъ рѣшительно никакого резона. Г. Боборыкинъ совершенно напрасно тревожить тѣнь еще одного великаго человѣка—Лессинга: дескать, вотъ писалъ же человѣкъ художественныя критики часто по поводу совершенно ничтожныхъ нроизведеиій. По этому случаю можно бы было, однако, замѣтить, что вѣдь нѣтъ же теперь Лессинга ни въ одной европейской литературѣ, а не только въ русской. Должно быть есть для этого какія-нибудь общія условія. Это разъ. А, во-вторыхъ, неужели г. Боборыкинъ серьезно думаетъ, что Лессингъ, если бы онъ принялся за ту же „Крашеную воду", не коснулся бы пагубной морали, а все бы только объ эстетической эмоціи разсуждалъ? Лессингъ былъ умный человѣкъ... Онъ не сказалъ бы; „нельзя нынче ни быть богатой, ни дѣлать добро, ни опекать, ни руководить, пи любить страстно мужчину, ни любить материнскою любовью безъ ночныхъ бесѣдъ съ совѣстыо", а вотъ литературой такъ можно безъ зазрѣнія совѣсти заниматься, потому тутъ, и только тутъ, „мораль —пагуба". Думаю, что Лессингъ не сказалъ бы этого уже но одному тому, что вѣдь въ самомъ дѣлѣ уменъ былъ іюкойникъ. А впрочемъ, тутъ не то что Лессингъ, а даже сама Наталья Гордѣевна могла бы поучить г. Боборыкина... Но оставимъ самого г. Боборыкина, какъ беллетриста, и возьмемъ что-нибудь другое изъ современной изящной словесности. Бозьмемъ беллетристику того самаго „Наблюдателя", который любезно предоставилъ свои страницы ноходнымъ упражненіямъ г. Боборыкина. Мы найдемъ тамъ два большихъ романа: „Въ наше смутное время" г. Лѣтнева и „Кошмаръ" г. Зависѣцкаго. Въ нравственно-политическомъ отношеніи эти романы принадлежать къ тому типу, который постоянно украшаетъ собою страницы „Рус-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4