I ви I ■і II II I Щ 1| || Щ % I I 723 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 7.24 іі І ЛІ|І I ііі 1 1 р ІІІ „к ||1 ІІ Іі ііі ІІІ "ІІІ 1 ек и ШІІ обдомокъ отсталыхъ понятій, разрушенныхъ англійскими психологами. Конечно, это прекрасный поводъ пустить людямъ въ глаза пыль, поднимаемую копытами игреняго коня; съ другой стороны, однако, никто тутъ научнаго термина и не усматриваетъ, никто аи вегіеих „перлъ создашя" не принимаетъ, а если выраженіе привычно и понятно, такъ отчего же бы его и не употреблять?). Итакъ, возводить въ перлъ созданія рѣдкіе случаи полнаго жизненнаго торжества добродѣтели и наказанія порока, значитъ лгать. А если ложь унижаетъ и человѣка, свидѣтельствуя о прошлыхъ, настоящихъ или будущихъ изъяеахъ въ его силѣ, то тѣмъ паче унижаетъ она сферу искусства. такъ идутъ дѣла па грѣшной землѣ, и торжествующая свинья на ней такъ же нерѣдка, какъ скованный Прометей. Искусство (не одно оно, конечно) можетъ и должно, изображая эту скорбную правду, какъ она есть, вносить въ нее вмѣстѣ съ тѣмъ поправку идеальнаго свойства, отнюдь не противорѣчащую спеціально эстетическимъ цѣлямъ, а, напротивъ, тѣсно съ ними связанную. Торжествующая свинья есть типическое житейское явленіе. Пусть же она торжествуетъ и въ романѣ, напримѣръ; но она свинья—пусть такою въ художественномъ изображеніи остается. Торжествуя въ жизни, она приметъ казнь въ умахъ и сердцахъ читателей, казнь заслуженную и удовлетворяющую неотложной потребности нравственнаго суда. И когда искусству предлагаютъ такую возвышенную, святую роль духовнаго возмездія за помраченное солнце и за торжество свиньи, г. Воборыкинъ смѣетъ говорить объ „униженіи" его! Онъ и теперь, конечно, скажетъ, что не въ этомъ задача художественнаго творчества, что для предоставленія торжества добродѣтели и кары пороку существуютъ другія вѣдомства. Я вовсе не отрицаю существованія другихъ вѣдомствъ суда и расправы, орудующихъ своими спеціальными средствами. Но я утверждаю, что въ пользу привлеченія богатѣйшихъ средствъ искусства къ той же благородной цѣли было высказало въ нашей литературѣ много доводовъ, изъ которыхъ г. Боборыкинъ не потрудился опровергнуть ни одного. Ибо ссылка на самостоятельность эстетической эмоціи, если что-нибудь и опровергаете, то только самого г. Боборыкина. Нельзя, конечно, разумѣть эту самостоятельность въ томъ смыслѣ, что жизнь сама по себѣ, а художникъ, какъ нѣкоторый „чиновникъ совершенно посторонняго вѣдомства", тоже самъ по себѣ; что онъ служитъ по вольному найму въ особомъ департамептѣ красоты, рядомъ съ которымъ существуютъ или должны существовать особые же департаменты чести, приличія, правды, справедливости. Уразумѣвъ дѣло такимъ образомъ, г. Боборыкинъ. хочетъ сдѣлать изъ искусства нѣчто въ родѣ того змѣя, пусканіемъ котораго занимаются лѣтомъ ребятишки: змѣй, на тоненькой бичевкѣ, залетаетъ Богъ знаетъ куда и носится тамъ единственно по волѣ вѣтровъ. Область, говорятъ, воображеніябезпредѣльна, и я могу нарисовать, напримѣръ, неприличную картинку такъ, что у читателя,, особливо до такихъ картинокъ охочаго, слюнки нотекутъ; могу, потому что никто меня за это осудить не смѣетъ, потому что эстетическая эмоція самостоятельна, а „мораль —пагуба". Между тѣмъ, изъ этой самостоятельности вытекаетъ нѣчто совершенно' противоположное. Вытекаетъ именно возможность и законность такихъ художественныхъ произведеній, который, оставаясь вѣрны правдѣ жизни и закопамъ прекраснаго, рисуютъ свинью свиньей, мерзость мерзостью, то-есть возбуждаютъ въчитателѣ отвращеніе къ свиньѣ и мерзости. А это и есть возможность и законность торжества добродѣтели и казни порока въ искусствѣ. Въ искусствѣ, астало быть и въ литературной критикѣ. Сейчасъ я вернусь къ продолженію этой темы, а теперь, съ вашего позволенія, скажу нѣсколько словъ о другихъ эпизодахъ похода Боборыкина. Всего нѣсколько словъ. Представьте себѣ прокурора, что ли, который построилъ бы свою обвинительную рѣчь такъ: вотъ преступникъ, онъ совершилъ то-то и то-то, ноложимъ, учинилъ кражу со взломомъ или грабежъ; но онъ утверждаетъ, что содѣянное имъ совсѣмъ не есть преступленіе, что грабежъ въ его положеніи былъ единственнымъ исходомъ, что грабежъ, наконецъ, есть благородное, открыто достигаемое возстановленіе такого-то попраннаго его права; хорошо, станемъ же на точку зрѣнія преступника и посмотримъ удовлетворительно ли онъ грабилъ; нѣтъ, грабить надо совсѣмъ не такъ, а вотъ какъ: выждать па большой дорогѣ, залечь въ оврагѣ и т. д. Это была бы, конечно, очень странная обвинительная рѣчь и доказывала бы только, что прокурору не такъ чтобы очень дорогъ защищаемый имъ принщшъ собственности, а просто, ему пришла почему-то дикая мысль доѣхать преступника мытьемъ и катаньемъ: дескать, и грабитель онъ, да и грабитъ-то неправильно! нешто на такую сумму можно бы проѣзжающаго-то ограбить! Въ такомъ родѣ поступаетъ и г. Боборыкинъ. Не довольствуясь пораженіемъ „пагубной морали" при помощи англійскихъ психологовъ и нѣкоторой отсебятины, онъ перелетаетъ па своемъ игренемъ конѣ въ лагерь противниковъ и начинаетъ ихъ учить:
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4