697 ЗАПИСКИ СОВРЕМЕННИКА (1881 —1882 г.). 698 чимъ, онъ слышитъ такой разговоръ. Нѣкто разсказываетъ, какъ какой-то Иларіонъ Степановичъ, что называется, отбрилъ свою дочь, которая просила, чтобы онъ ее отпустилъ учиться на медицинскіе курсы. „Иларіонъ Степановичъ посмотрѣлъ этакъ на нее, да и отрѣзалъ: —ну, говоритъ, коли тебѣ, моя милая, голыхъмужчинъ такъ посмотрѣть захотѣлось, такъ ты лучше замужъ выходи, тамъ все увидишь". Бсѣ въ восторгѣ отъ этой пошлости, всѣ, кромѣ, разумѣется, Порошина, для котораго „всѣ эти разговоры,, все это закорузлое хамство, все это было такое давнишнее, знакомое, обычное; все это когда-то такъ волновало, такъ раздражало, такъ мучило и мутило". Когда-то Порошинъ заглазно, по сочувствію, возмутился бы за эту дѣвушку, безвинно получившую отъ отца такое грубое оскорбленіе; вознегодовалъ бы на старика или, можетъ быть, яожалѣлъ бы его сѣдины, имъ самимъ позоримыя. Теперь не то. Теперь Порошинъ такъ высоко паритъ надъ всѣмъ этимъ, что въ облакахъ еле виднѣется его ш.іяпа съ перомъ и черная бархатная одежда... Мѣщанинъ Арбузовъ ведетъ Порошина на дровяной дворъ и тамъ, между прочимъ, затѣваетъ съ нимъ и съ рабочимъ Павлюкомъ полушуточный, полусерьезный разговоръ. „ — Бабъ дерутъ... И комедія, скажу вамъ... Проштрафится это баба чѣмъ-нибудь, сейчасъ на сходъ. Старики ихніе тутъ стоять, напримѣръ, судьи... Ну, разсудятъ — драть... „ — А она не дури, —вдругъ буркнулъ Павлюкъ. » — Не дури! —строго заговорилъ Арбузовъ. —Нешто такъ можно? Примѣрно въ женскомъ нолѣ и вдругъ —хвостъна голову... Дуракъ, дубина! Стыдъ-то въ васъ есть?... „ — Мнѣ что! —бормоталъ сконфуженный Павлюкъ.—Я не дралъ! „ —Я не дралъ!—передразнилъ Арбузовъ. —А кто же дралъ? Изволите видѣть, обратился онъ къ Порошину: —онъ свою супругу, скажемъ, такъ—даму. И вдругъ при полномъ стеченіи народа... Тьфу..," Дѣйствительно тьфу! Грубость и безобразіе. ./Гюбопытно бы однако было знать, какъ самъ Порошинъ относится къ тому пикантному сюжету, который затрагивается рѣчами Иларіона Степановича и Арбузова. Нѣкоторыя указанія на этотъ счетъ въ разсказѣ есть. А именно самъ Порошинъ говоритъ, что у него „въ душѣ Сикстинская мадонна и обнаженная бабенка съ аппетитными формами уживаться могутъ..-. Небо и грязь, бездну надъ собой и бездну подъ собой * . 'йол,- черкнутыя слова имѣютъ, конечно, цѣлью поэтизировать и гамлетизировать признаніе Порошина; эти неопредѣлешшл слова, намекающія на что-то большое, выдающееся, должны играть роль черной бархатной одежды. Но развѣ вы не видите, что изъ подъ нея уже выглядываетъ кончикъ винтообразнаго хвостика? Въ слѣдующихъ мечтаніяхъ Порошина хвостикъ обнаруживается уже въ полномъ размѣрѣ. „Потомъ онъ забылся, какъ въ кошмарѣ, какіе-то образы выползаютъ, плывутъ и тотчасъ, недоконченные исчезаютъ. И все около того же. Зоя и ея мужъ... И образы циничные, грязные, и опять-таки все недоконченное и тѣмъ болѣе циничное, что недоконченное... какая-нибудь подробность сь странной комбинаціей тѣла (?) ярко станетъ и не уходитъ... Уйдетъ и тотчасъ же опять всплыветъ"... Я поставилъ вопросительный знакъ послѣ „странной комбинаціей тѣла", потому что выраженіе 9то,въсамомъ дѣлѣ,не отличается ви удобопонятностью, ни даже грамотностью. Но, въ общемъ, все-таки ясно, какая грязь и мерзость носились передъ умственнымъ окомъ Максима Николаевича, несмотря на черное бархатное облаченіе. Но и это еще только цвѣтки, а не ягодки. Максимъ Николаевичъ вспоминаетъ: „еще во времена надежда и иллюзій, когда отъ живой жены, да еще на деньги этой самой жены жениться хотѣлъ, вотъ тогда-то... еще въ саду было, яблони цвѣли... вдругъ захотѣлось. тамошняго, давнишняго... флеръ-д'оранжъ,, фата, цвѣтьг, пѣвчіе, все блесгитъ, сіяетъ,. а потомъ въ каретѣ домой"... Вотъ, значитъ, каковъ былъ Максимъ Николаевичъ „еще во времена надеждъ и иллюзій". А теперь, въ моментъ разсказа^ когда съ надеждами и иллюзіями покончено,, онъ имѣетъ въ мысляхъ „обнаженную бабенку съ аппетитными формами" и „странныя комбинаціи тѣла". Спрашивается, выпг& онъ или ниже той дѣйствительно пошлой и грубой среды, въ которой вращается? Я думаю, отвѣтъ ясенъ самъ собой. Въ пошлой выходкѣ Иларіона Степановича насчетъ голыхъ мужчинъ, въ грубости мужиковъ, всенародно обнажающихъ своихъ „супругъ" для норки, нѣтъ и тѣни той гнилостно-грязной, прямо сказать, поросячьей фантазіи, которую самъ Порошинъ и авторъ тщетностараются запахнуть полами черной бархатной одежды. „Сикстинская мадонна", „бездна подъ собой, бездна надъ собой", „флеръд'оранжъ, цвѣты, фата", все, вѣдь,это толькообстановка, гарниръ, нимало не измѣняющій обложенной гарниромъ сущности. Была ли въ этоыъ гарнирѣ какая-нибудь., надобность? Иначе говоря, правильно ли г. Г. О. отнесся къ изображаемому имъ, типу?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4