695 СОЧИНЕШЯ Н. К. ЫНХАЙЛОВСКАГО. 696 шина нимало отъ этого ппередъ не подвигаются. Въ дорогѣ опять подобный же никчемный энизодъ. Въ одномъ вагонѣ съ Порошинымъ ѣдетъ молодая дѣвушка съ отцомъ. Порошинъ, при мрачности своей, смущаетъ ее „длиннымъ нристалышмъ" взглядомъ „холодныхъ, мертвыхъ глазъ". Ничего опять-таки изъ этого не проистекаетъ (дѣвушка съ отцомъ выходятъ на одной изъ промеясуточныхт станцій, Порошинъ ѣдетъ дальше), по если Порошинъ опоздалъ на поѣздъ, если онъ носмотрѣлъ, чихнулъ, высморкался, то влюбленный авторъ не упускаетъ случая удѣлить этимъ событіямъ одну-другую страницу. Страницы эти всѣ сплошь проникнуты меланхоліей и мракомъ, потому что Порошинъ пьетъ, ѣстъ, чихаетъ, спитъ, говоритъ, думаетъ постоянно въ шлянѣ съ перомъ и въ черной бархатной одеждѣ, что, какъ кзвѣстно, очепь красиво. До такой степени красиво, что разсказъ начинается такъ: въ одномъ нетербургскомъ салонѣ въ числѣ нрочихъ гостей находился Максимъ Николаевичъ Порошинъ; „дамы почти всѣ находили его „эффектнымъ"; пожалуй, дамы были и правы". А оканчивается новѣсть такъ. Порошинъ застрѣливается, и свлщенникъ, выслушавъ его предсмертную исповѣдь, удостовѣряетъ его мать: „въ раю будетъ". Если авторъ не присовокупляетъ при этомъ отъ себя: „пожалуй, священникъ былъинравъ", то, вѣроятно, потому только, что считаетъ авторитетъ священника достаточно вѣскимъ. Такимъ образомъ, Порошинъ угодилъ и дамамъ, и Вогу. Случай довольно рѣдкій, объяснимый, конечно, только рѣдкими достоинствами Пороіпина,каковыя и позволяютъ ему съпрезрѣніемъ смотрѣть на всѣ „ликованія", „отрицаиія", „ожиданія", „возмущепія" и прочую низменную житейскую дребедень. Не сразу, впрочемъ, сталъ Порошинъ на эту точку. Когда-то, „переживши періодъ юношескихъ иллюзій, онъ выработалъ себѣ извѣстный кругъ очень твердыхъ и опредѣленныхъ общественныхъ и нравственныхъ убѣжденій—въ общемъ это были убѣжденія и взгляды лучшихъ представителей русской образованности —но все это было не то. Все это было чисто разсудочное, холодное, мертвое, не то, чѣмъ можно бы было жить, дышать! Не знаю какъ вы, читатель, а я всегда очень скептически отношусь къ достоинствамъ людей, такъ ужъ полно презирающихъ всю эту низменную дребедень. Все мнѣ кажется, что не они выше этой жизни, которую они презираютъ, а напротивъ, эта жизнь выше ихъ. О, я очень хорошо знаю, что жизнь бываетъ иногда переполнена пошлостью и низостью, какъ тотъ стаканъ вина, о которомъ говорится, что онъ означаетъ „полнымъ домомъ жить". Знаю также, что есть люди, имѣющіе право смотрѣть на эту жизнь сверху внизъ. Но они имѣютъ это право не иначе, какъ во имя какихъ-нибудь ликованій, отрицаній, ожиданій, возмущеній, тѣмъ или другимъ изъ этихъ путей вступая въ дѣятельныя отношенія къ жизни. Знаю, наконецъ, что былъ на свѣтѣ датскій принцъ Гамлетъ, очень крупный человѣкъ, смотрѣвшій на жизнь сверху внизъ и не вступавшій, однако, въ какія бы то ни было дѣятельныя отношенія къ ней. Но онъ иесъ за это жесточайшее изъ наказаній, какія только могутъ выпасть на долю крупнаго человѣка —презрѣніе къ самому себѣ. И когда этотъ изъянъ въ нравственной физіономіи Гамлета, имъ самимъ такъ ясно сознаваемый и такъ больно ощущаемый поднимается на какой-то пьедесталъ , я отношусь къ пьедесталу съ большими сомнѣніями. Никакія завѣренія влюбленнаго человѣка, никакія ссылки его на свидѣтельства дамъ и священниковъ не могутъ сбить меня съ этой скептической позиціи. Я вѣрю, напримѣръ, автору „Развязки", что дамы находили Максима Николаевича „эффектнымъ", вѣрю, что священникъ гарантировалъ ему рай. Но дамы дамами, а если этотъ самый Максимъ Николаевичъ относится „развѣ только съ усталой ироніей" ко всѣмъ „ликованіямъ" и „возмущеніямъ", не чувствуя при этомъ презрѣнія къ себѣ, то я не вѣрю его возвышенности: какъ бы ни была пошла и низменна окружающая его жизнь, а онъ ниже ея. Конечно, въ текущій моментъ нашей бесѣды съ читателемъ такой тезисъ можетъ показаться продуктомъ вѣры и анріориыхъ соображеній. Но мы па этомъ моментѣ не собираемся останавливаться. Мы пойдемъ дальше и постараемся посмотрѣть на достоинства Максима Николаевича поближе. Къ счастію, авторъ, подобно многимъ влюблениымъ людямъ, такъ увѣренъ въ своемъ героѣ, что проговаривается кое-чѣмъ для насъ любопытнымъ. Если столичныя дамы находили Порошина эффектнымъ и если, по свидѣтельству автора, „пожалуй, дамы были и правы", то дамамъ провинціальнымъ пришлось, конечно, съ его пріѣздомъ совсѣмъ плохо. Между прочимъ, онъ, совершенно противъ своего желанія, пронзилъ стрѣлою амура одну дѣвицу, которая и затащила его къ себѣ на вечеръ. Для автора получается при этомъ благодарная тема контраста, между меланхолическою возвышенностью героя и пошлостью пошлѣйшаго изъ провипціальныхъ вечеровъ: сплетни, грязь, грубость, пошлость. Герой, понятное дѣло, скучаетъ и, ходя изъ комнаты въ комнату, презрительно прислушивается и присматривается. Между про-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4