691 ООЧЕНЕШЯ н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 692 были прекрасная дѣвица Нина Аркадьевна и прекрасный молодой человѣкъ Сергѣй Михайловичъ. Прекрасный молодой чедобѢеъ объяснился однажды прекрасной дѣвицѣ въ любви, но та рипостировала, что не любитъ его. Молодой человѣкъ „стушевался", на цѣлыхъ пять лѣтъ стушевался. „Шлялся онъ всѣ эти годы такъ, зря... Съ всякимъ народомъ связывался: и съ „земцами", и съ „нѣмцами", и съ „легальными", и съ „нелегальными"... всѣ были равны, всѣ были смѣшны... Помнитъ онъ, дней пять назадъ, остановился онъ у знакомыхъ, на день, на два... Предупреждали даже, что мало ли что можетъ случиться... Но ему было все равно, даже забавно... Такъ и не ушелъ, чисто изъ лѣни". А между тѣмъ, въ пріютившуго его квартиру явилась полиція, раздались выстрѣлы. „Кто-то су нуль ему револьвер, " . Онъ выстрѣлилъ, ранилъ человѣка, потомъ убѣжалъ, спустившись по водосточной трубѣ. На волѣ ему, однако, было опять-таки „все равно". „Онъ даже, въ сущности, и не скрывался, а такъ, шлялся, не предпринимая ничего, отдаваясь случаю". Но, наконецъ, онъ рѣшилъ „взглянуть на мее", т.-е. на прекрасную Нину Аркадьевну и „потомъ умереть", Нина Аркадьевна сказала ему на этотъ разъ, что она его любитъ, но онъ отвѣтилъ, что теперь уже поздно и что онъ ея не любитъ. Впрочемъ, ему хотѣлось сказать, что онъ ее любитъ. Потомъ онъ донесъ самъ на себя, и читатели присутствуют при его повѣшеніи. Присутствуетъ и Нина Аркадьевна. „Вотъ онъ ищетъ взглядомъ въ толпѣ... Вѣдь онъ ее ищетъ! Хотѣлось крикнуть, пошевелиться: ни голоса, ни движенья не было... Вотъ рѣзкая дробь барабана... Она дрогнула всѣмъ тѣломъ, лицо исказилось, челюсть упала... Вотъ онъ повернулъ голову... Господи!!. Нѣтъ, увидалъ, узналъ... Ихъ глаза встрѣтились... И вдругъ это мертвенное лицо тронулось улыбкой, такой же доброй и печальной, какъ тогда—давно! Давно! безконечно давно. Въ той маленькой комнаткѣ, когда, бывало, онъ подыметъ голову отъ книги и встрѣтитъ глазами ея лицо... Послѣ казни Сергѣя Михайловича Нина Аркадьевна заболѣла отъ горя и умерла. Во всемъ этомъ много неяснаго и недоговореннаго, но одно вполнѣ ясно и договорено: участіе Сергѣя Михайловича въ преступленіи есть дѣло чистой случайности, и „легальные* и „нелегальные" для него одинаково смѣшны. Что же касается героя „Развязки", то изъ первыхъ же строкъ повѣсти мы узнаемъ, что онъ „совершенно безучастно, развѣ лишь съ усталой ироніей относится ко всѣмъ „ликованіямъ" и „ожиданіямъ", ко всѣмъ „отрицаніямъ" и „возмущеніямъ". Авторъ почему-то утверждаетъ, что на языкѣ „салона", въ которомъ появляется въ началѣ повѣсти герой, всѣхъ плѣняя своею интересною наружностью, его слѣдовало бы назвать „ретроградомъ". Мы не знаемъ, какой это салонъ, а потому и спорить не можемъ. Но, вообще, такихъ людей никто ретроградами не зоветъ, а зовутъ то индиферентистами, то людьми, стоящими внѣ партій, то. людьми, не имѣющими опредѣленныхъ политическихъ убѣжденій. Какъ бы то ни было, но прошлое героя „Развязки", его участіе въ какомъто политическомъ дѣлѣ, рѣшительнр ничѣмъ не отражается въ теченіи повѣсти. Спрашивается, была ли какая-нибудь надобность привлекать Сергѣя Михайловича и Максима Николаевича къ участію въ политическихъ преступленіяхъ? Когда появился романъ г. Тургенева „Новь", я выразилъ удивленіе, что романиста, столь опытный, поставилъ въ центрѣ своего повѣствованія фигуру Нежданова. Романъ написанъ на тему современнагодвиженія въ Россіи, а между тѣмъ, вниманіе читателя сосредоточивается главнымъ образомъ на человѣкѣ, невѣрующемъ въ то дѣло, которымъ онъ занимается, не имѣющемъ ни нолитическаго темперамента, ни фанатической преданности своимъ убѣжденіямъ, ни холодной увѣренности въ торжествѣ своихъ идей. Спору нѣтъ, Неждановы возможны вездѣ, а слѣдователыю, и въ средѣ русскихъ революціонеровъ, но, конечно, не они для этой среди характерны. Вслѣдъ за г. Тургеневымъ вотъ и гг. Юрко и Г. О. пристегиваютъ къ революціи людей, по малой мѣрѣ столь же ей чужихъ. Они, правда, могутъ возразить, что вовсе не задаются, подобно г. Тургеневу, цѣлыо нарисовать болѣе или менѣе полную, широкую картину русскаго революціоннаго броженія: они просто берутъ одинъ—Сергѣя Михайловича, другой—Максима Николаевича, случайно нрикосновенныхъ къ преступной политической дѣятельности, и, полагая этихъ людей интересными, изображаютъ ихъ судьбы. Это такъ. Но очевидно, все-таки, что наши авторы, и особенно г. Юрко, дѣлаютъ большой эстетическій промахъ. Сергѣй Михайловичъ, какъ тинъ, могъ бы вполнѣ обрисоваться въ положеніи, напримѣръ, профессора, невѣрующаго въ науку, военнаго человѣка, невѣрующаго въ законность войны и т. п.; можетъ онъ, конечно, оставаться и тѣмъ, что онъ есть теперь. Но, выбирая изъ всѣхъ подходящихъ комбинацій именно эту, доводя своего героя до такого страшнаго конца, какъ смертная казнь, авторъ его этимъ самымъ концомъ совсѣмъ придавливаетъ. Сергѣй Михайловичъ, какъ тинъ, или даже
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4