685 ЗАПИСКИ СОВРЕМЕННИКА (1881 —1882 г.). 686 черной бархатной одеждѣ занимается зеленый юноша, у котораго материнское молоко на губахъ не обсохло, такъ это ровно ничего не значить: молоко обсохнетъ и юноша, можетъ быть, будетъ хохотать надъ своими мечтами о сходствѣ сь Гамлетомъ или стыдиться ихъ. Мы говоримъ о людяхъ взрослыхъ, такъ или иначе опредѣлившихся. И, конечно, тѣ, кто стремится „подъ тѣнь Гамлета" (выраженіе Нежданова въ „Нови") по поводу чернаго бархата, тѣ люди не перваго сорта. Неужто же только подобная шушера ищетъ и находитъ себя въ Шекспировскомъ Гамлетѣ? Разумѣется, нѣтъ. Г. Тургеневъ обрисовалъ только одну половину дѣла. Существуетъ и другая половина. Такъ какъ я вовсе не помышляю сказать о Шекспировскомъ Гамлетѣ что-нибудь новое, да и не Гамлетъ васъ здѣсь интересуетъ, а нѣкоторыя его копіи, то я опять приведу чужія справедливыя слова. Гервинусъ говоритъ: „Шекспиръ выдвигаетъ Гамлета на высоту геніальнаго ума и нравственнаго стремленія, не закрывая глазъ на тѣ погрѣшности или недостатки его натуры и образованія, которыя въ такой степени умаляютъ и его достоинства, и его добродѣтели. Довольство, съ которымъ поэтъ, очевидно, останавливается на этомъ характерѣ, производитъ па насъ тѣмъ болѣе благопріятное впечатлѣніе, что мы видимъ въ немъ, какъ поэтъ снисходитъ къ этой личности со своей умственной высоты, а не то, чтобы симпатизировалъ Гамлету, какъ равный равному. Потому что въ глазахъ поэта тѣ качества, которыхъ Гамлету недостаетъ, именно и составляютъ полное достоинство человѣка". Значить, можетъ быть, не „всякому лестно прослыть Гамлетомъ". И дѣйствительно, спросите любого дѣятельнаго, занятаго какимънибудь дѣломъ человѣка (какого бы калибра ни былъ онъ самъ и какого бы калибра ни было его дѣло), мечтаетъ ли онъ когда-нибудь о сходствѣ съ Гамлетомъ— онъ разсмѣется или удивится. Гамлетъ есть человѣкъ, лишенный эпергіи и дѣятельной воли, а вслѣдствіе этого при всѣхъ своихъ достоинствахъ является тряпкой. И Шекспиръ на пего такъ смотрѣлъ, и самъ Гамлетъ такъ именно себя понимаетъ, за что и обдаетъ себя горькими упреками и жестокими ругательствами. Но эта рѣзкая искренность самоосужденія составляетъ новую привлекательную черту въ характерѣ Гамлета. Она миритъ съ пимъ и самаго счастливаго и самаго несчастнаго изъ людей дѣла, одинаково склонныхъ презрительно относиться къ бездѣльнику; миритъ и того, кто настолько счастливъ, что нашелъ себѣ дѣло по плечу и вкусу, и того, чьи плечи или мозгъ отдавлены непосильной работой. Она же необыкновенно усиливаетъ влеченіе гамлетиковъ и гамлетизированныхъ поросятъ „подъ тѣнь Гамлета". Гамлету, по складу его ума и по характеру, надо бы философію читать, хоть бы въ томъ же Виттенбергскомъ университетѣ, гдѣ онъ учился. А между тѣмъ онъ взялъ на себя, или стечепіе обстоятельствъ взвалило на пего, практическую задачу, которую онъ выполнить не можетъ, которая даже претитъ ему, хотя въ то же время онъ признаетъ ее цѣлью своей жизни. Эта раздвоенность души вызываетъ у Гамлета цѣлые потоки страстнаго, даже свирѣпаго самобичеванія. И онъ не рисуется при этомъ, а дѣйствительно, искренно презираетъ ипроклинаетъ свою слабость. Гамлетикъ—тотъ же Гамлетъ, только поменьше ростомъ. Какъ и тотъ, большой Гамлетъ, онъ не соотвѣтствуетъ складомъ ума, характера, вкусовъ тому практическому дѣлу, которое по обстоятельствамъ считаетъ своимъ кровнымъ дѣломъ. У пего тоже раздвоенная душа, изъ нея тоже рвутся горькіе вопли самобичевапія за слабость, неспособность къ дѣятельности, недостатокъ эпергіи. Но, по относительной малости своего роста, онъ стремится подъ тѣнь великорослаго Гамлета, ищетъ и находитъ утѣшеніе въ своемъ съ нимъ сходствѣ. Понятно, однако, что въ такой копіи уже не можетъ быть цѣльной искренности покаянія оригинала. Гамлетъ страдалъ отъ сознанія своей тряпичности безутѣшно. У гамлетика есть утѣшеніе, и утѣшеніе состоитъ въ томъ, что былъ на свѣтѣ датскій принпъ съ болыпимъ умомъ, тонкими чувствами, поэтическою рѣчью, который тоже болѣлъ неспособностью къ дѣлу и тоже ругательски себя за это ругалъ. Гамлетъ, вполнѣ сознавая свое превосходство,, въ то же время искренно презиралъ себя за позоръ бездѣйствія. Роясь въ своей душѣ когтями могучаго анализа, бередя свои рапы, онъ ловитъ и казнитъ себя на каждомъ шагу, искренно считаетъ себя человѣкомъ болѣе ничтожнымъ, чѣмъ странствующій актеръ, который умѣетъ зажечься исполняемою имъ ролью. Гамлетикъ же, узнавая черты своей физіономіи въ великомъ шекспировскомъ зеркалѣ, но не обладая страшными когтями анализа, роется въ своей душѣ уже въ двоякомъ смыслѣ или, вѣрнѣе сказать, добываетъ въ своей душѣ двоякаго сорта вещи: съ одной стороны, бездѣйствіе и неспособность къ дѣлу позорны; съ другой, однако, стороны, также бездѣйствовалъ и также неспособенъ къ дѣлу былъ Гамлетъ; поэтическій, умный, интересный Гамлетъ; и было у него перо на шляпѣ и ходилъ онъ въ черной бархатной одеждѣ...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4