59 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 60 РІ I р .. р »|1 1 Іі Іі 1 і ш\ |м № ! і 1 1 Н'" I і 1 1 щ ІІ!г Ш| I '|1 ?| 1 :і: нія своей мучитедьской наклонности. Эта наклонность проявляется и въ искусствѣ, въ жестокихъ талантахъ, каковъ самъ Достоевскій. Возвращаясь къ статьѣ Добролюбова, надо 1 будетъ все-таки сказать, что однимъ недосмотромъ нельзя объяснить ея неполноту, или ошибочность. Положимъ, что онъ нросмотрѣдъ истинную роль Голядкина № 2 въ повѣсти „Двойникъ". Но такой проницательный критикъ ыогъ бы и при этомъ условіи, касающемся собственно частности, хотя и очень характерной, уловить тотъ общій духъ мучительства, которымъ дышитъ творчество Достоевскаго. А между тѣмъ онъ ея не только не уловилъ, а еще усвоилъ Достоевскому „гуманическое" направленіе. Мало того, не замѣтилъ или, по крайней мѣрѣ, не отмѣтилъ разницы между мучителемъ Опискинымъ и мученикомъ Голядкинымъ. И того мало. Добролюбовъ такъ скомбинировалъ картины, сцены, характеристики, образы Достоевскаго, что изъ всего этого вышло какое-то не совсѣмъ онредѣленное, но во всякомъ случаѣ отрицательное отношеніе къ тому общему порядку вещей на Руси (тогдашней), который создаетъ униженныхъ и оскорбленныхъ, принижаетъ личность до тупой покорности или какого-то не то жалкаго писка, не то безумнаго бреда, исправляющаго должность протеста. Въ этомъ, собственно, состоитъ весь смыслъ статьи Добролюбова. А между тѣмъ уже въ „Идіотѣ" (1868 г.) Достоевскій, устами одного изъ дѣйствующихъ лицъ, рѣзко и опредѣленно выразилъ одну изъ своихъ завѣтныхъ мыслей, впослѣдствіи много разъ имъ развитую, а именно: кто у насъ нападаетъ „на существующіе порядки вещей", тотъ нападаетъ „на самую сущность нашихъ вещей, на самыя вещи, а не на одинъ только порядокъ, не на русскіе порядки, а на самую Россію". Повидимому, одно изъ двухъ; или Добролюбовъ грубо ошибался, или Достоевскій съ теченіемъ времени рѣзко изменился. Въ сущности, однако, не было ни того, ни другого: ни грубой ошибки съ одной стороны, ни рѣзкой перемѣны съ другой. VII. Въ „Униженныхъ и оскорбленныхъ" Достоевскій разсказываетъ: „Я прочелъ имь (семейству Ихменевыхъ) мой ромаиъ въ одннъ присѣстъ. Мы начали; сенчасъ послѣ чаю, а просігдѣли до двухъ часовъ пополуночи. Старикъ сначала вахмурплся. Онъ ожпдалъ чего-то невообразимо высокаго, такого, чего бы онъ, пожалуп, и саыъ не могъ понять, но только вепреиѣнно высокаго; а вмѣсто того вдругъ такіе будни н все такое пзвѣстное, вотъ точь въ точь, какъ то самое, что обыкновенно кругомъ совершается. И добро бы большой пли интересный человѣкъ быдъ герой, или изъисторическаго что-нибудь, въ родѣ Рославлева или Юрія Милославскаго; а то выставленъ какой-то ыаленькій, забитый и даже глуисватый чиновникъ, у котораго и пуговицы на впцъ-мундпрѣ обсыпались, и все ото такиыъ нростымъ слогомъ описано, ни дать, ни взять какъ мы сами говоримъ... Страшно! Старушка вопросительно взглядывала на Николая Сергѣича и даже немножко надулась, точно чѣмъ-то обидѣлась. „Ну, стоить, право такой вздоръ печатать и слушать, да еще и деньги за это даютъ", было написано на ея лицѣ. Наташа была вся вниманіе, съ жадностью слушала, не сводила съ меня глазъ, всматриваясь въ мои губы, какъ я произношу каждое слово, и сама шевелила своими хорошенькими губками. И что-жъ? Прежде чѣмъ я дочелъ до половины, у веѣхъ моихъ слушателей текли изъ глазъ слезы. Анна Андреевна искренно плакала, отъ всей души сожалѣя моего героя и пренаивно желая хоть чѣмъ-нибудь помочь ему въ его несчастіяхъ, что понялъ я пзъ ея восклицаній. Старикъ уже отбросилъ всѣ мечты о высокомъ: „Съ первато шага видно, что далеко кулику до Петрова дня; такъ себѣ просто разсказецъ; зато сердце вахватываетъ, говорилъ оиъ;—зато становится понятно и памятно, что кругомъ происходить; зато познается, что самый забитый, послѣдаіп человікъ есть тоже человѣкъ и называется братъ мой!" Натаига слушала^ плакала и подъ столомъ, украдкой, крѣпко пожимала мою руку. Кончилось чтеніе. Она встала; щечки ея горѣди, слезинка стояла въ глазахъ; вдругъ она схватила мою руку, подѣловала ее и выбѣжала вонъ пзъ комнаты". Извѣстно, что въ „Униженныхъ и оскорбленныхъ", въ той части похожденій Ивана Петровича, которая касается его литературныхъ занятій, Достоевскимъ введено нѣсколько автобіографическихъ чертъ: говорится о критикѣ Б. (Вѣлинскомъ), восторженно встрѣ^ившемъ первый романъ Ивана Петровича, разсказывается примѣрно содержаніе „Бѣдныхъ людей", сообщается манера писанія Ивана Петровича, весьма сходная съ манерой самого Достоевскаго, и проч. И можно думать, что Достоевскій и самъ переживалъ нѣчто въродѣтѣхъсчастливнхъ минутъ, который достались Ивану Петровичу въ голько-что приведенномъ разсказѣ о чтеніи перваго романа въ кругу близкихъ и чуткихъ людей. Конечно, тутъ дѣло не въ подробностяхъ, созданныхъ авторской фант^зіей въ видахъ завязки и развязки романа, не въ своеобразныхъ, нанримѣръ, отпошеніяхъ Ивана Петровича къ семейству Ихменевыхъ вообще и къ Наташѣ въ особенности. Но мы знаемъ, что Достоевскому была лично знакома та гордая радость, которую долженъ былъ испытывать Иванъ Петровичъ при видѣ слезъ Ихменевыхъ и горячаго поцѣлуя Наташи. Если въ его жизни и не было совершенно аналогччнаго эпизода, что въ сущности и не важно, то энизодъ этотъ образно и вмѣстѣ съ тѣмъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4