57 ЖЕСТОКІИ ТАЛАНТЪ. 58во всемъ этомъ нѣтъ уже ровно ничего типическаго. А между тѣмъ обстоятельство это играетъ чрезвычайно важную роль въ повѣсти. И отвѣтственность за причитающуюся долю мученій „господина" Голядкина нельзя валить на жизнь, едва ли когда-нибудь создававшую такую комбинацію. Отвѣчать долженъ авторъ, жестокая фантазія котораго сдѣлала изъ до невозможности исключительнаго случая источникъмученій для человѣка, безъ того несчастнаго. И спрашивается, зачѣмъ же второй Голядкипъ понадобился? Я думаю, что этотъ вопросъ совершенно законенъ, а это уже плохой знакъ для художественнаго нроизведенія. Самая возможность его показываетъ, что тутъ есть какой-то изъянъ по части жизненной правды. Художникъ можетъ и долженъ имѣть свои цѣли, можетъ и долженъ ихъ преслѣдовать путемъ искусства, но вмѣстѣ съ тѣмъ его отпошенія къ читателю должны допускать только одинъ вопросъ относительно той или другой подробности произведенія, именно вопросъ—почему? Напримѣръ: почему господинъ Голядкинъ сошелъ съ ума? Потомуто и потому-то, читайте повѣсть „Двойникъ"—и получите полные отвѣты. Но если въ умѣ читателя возниішетъ вопросъ: зачѣмъ? напримѣръ, зачѣмъ явился Голядкинъ Яг 2?—такъ это значитъ, что для появленія этого лица нѣтъ никакихъ удовлетворительныхъ резоновъ въ томъ уголкѣ жизни, которую повѣсть „Двойникъ" изображаетъ. Оно введено авторомъ насильственно, вопреки жизненной правдѣ. Но это еще не бѣда была бы, а только полъбѣды, потому что нельзя же требовать отъ художественнаго произведенія совершенства. Многое пишется нескоро, второпяхъ, а извѣстно, что Достоевскій именно всегда такъ писалъ, гдѣ же тутъ каждое лыко въ строку ставить! Наконецъ, область искусства допускаетъ, даже въ величайшихъ своихъ созданіяхъ, множество условностей и, слѣдовательно, искусственности. Если, напримѣръ, имѣть въвиду только требованія жизненной правды во всей ихъ полнотѣ и неумолимости, то видимая зрителями тѣнь отца Гамлета окажется совершенной безсмыслицей. Попробуйте устранить всѣ подобныя условности, и во всѣхъ отрасляхъ искусства камня на камнѣ не останется. Очень забавны тѣ новаторы „реалисты" и „натуралисты" разныхъ мастей, которые требуютъ, чтобы художникъ —поэтъ, беллетристъ, музыкантъ, живописецъ—копировалъ природу; чтобы, напримѣръ, беллетристъ съ точностью разсказалъ сколько разъ въ день его герой высморкался; чтобы оперный оркестръ гнусящими звуками изображалъ гнусный характеръ поющаго на сцепѣ злодѣя и т. п. Какъ Л?' ь? . будто это возможно! У насъ, напрішѣръ, одно время музыкальные новаторы, во имя жизненной правды, гнали собственно пѣніе и возводили на пьедесталъ речитдтивъ. Оно, конечно, въ жизни такъ не бываетъ, чтобы умирающій человѣкъ нѣлъ сладкозвучнымъ голосомъ, или чтобы какіе-нибудь три заговорщика въ самую важную для ихъ дѣла минуту занимались нѣніемъ, и притомъ непремѣнно одинъ басомъ, другой баритономъ, третій теноромъ. Этого не бываетъ, но вѣдь и речитативомъ тоже никто не говоритъ въ жизни... Итакъ, нѣкоторая искусственность или насильственность со стороны автора, въ ущербъ жизненной правдѣ, можетъ быть допущена. Но если уже она есть, если въ умѣ читателя возникъ вопросъ—зачѣмъ? то необходимо пріискать отвѣтъ и затѣмъ судить произведеніе, а можетъ быть и автора, съ точки зрѣнія этого отвѣта. Зачѣмъ тѣнь отца Гамлета, будучи галлюцинаціей наслѣдника датскаго престола, разгуливаетъ по сценѣ, разговариваетъ какъ живое, реальное лицо? Затѣмъ, чтобы эта галлюцинація датскаго принца стала какъ бы коллективной галлюцинаціей зрителей (коллективныя галлюцинаціи —достовѣрный психическій фактъ), проникнутыхъ сочувствіемъ къ несчастному положенію принца. Зачѣмъ двойникъ, галлюцинація господина Голядкина, находитъ себѣ точную копію въ жизни, въ лицѣ настоящаго живого Якова Петровича Голядкина № 2?—не знаю, и читатель тоже не знаетъ... Однако, благодаря Достоевскому, благодаря его „проникновенію" въ разныя мрачныя глубины человѣческаго духа, мы съ читателемъ можемъ догадываться: Голядк-инъ № 2 насильственно введенъ въ повѣсть за тѣмъ же, за чѣмъ Ѳома Опискинъ вводитъ французскій лзыкъ въсело Степанчиково, зачѣмъ онъ зоветъ Гаврилу „мусью шематономъ", зачѣмъ подпольный человѣкъ рисуетъ Лизѣ мучительно раздражающія „картинки", зачѣмъ Трусоцкій сверлитъ Вельчанинова — для „игры", для жестокой игры на нервахъ. Если Достоевскій не разъяснилъ намъ окончательно эту мрачную сторону человѣческой души, вполнѣ достойную и научнаго изслѣдованія, и художественнаго изображенія, то, все-таки, очень много сдѣлалъ для нашего въ этомъ отношеніи просвѣщенія. Онъ далъ намъ такіе живые образчики этогодикаго чувства, такіе яркіе портреты носителей его, что, по крайней мѣрѣ, въ самомъ фактѣ спеціальной мучительской наклонности не можетъ уже быть никакого сомнѣнія. Достовѣрно, что есть люди, мучающіе другихъ людей не изъ корысти, не ради мести, не потому, чтобы тѣ люди имъ какъ-нибудьпоперекъ дороги стояли, а для удовлетворе-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4