645 записки современника (1881 —1882 г.). 646 маніе сначала на слѣдующую черту. Правительство, по своимъ соображеніямъ, объ основательности которыхъ мы судить не можемъ, изъемлетъ тотъ или другой предмета, назовемъ его ж, изъ круга обсужденія литературы. Литература обязана подчиниться этому распоряженію, но какъ она можетъ ему радоваться, когда вся миссія ея состоитъ въ гласномъ и всестороннемъ обсужденіи всѣхъ предметовъ міра видимаго и невидимаго, а въ томъ числѣ и этого запретнаго х? Хозяйка рѣшаетъ подрѣзать гусямъ крылья —это ея дѣло, но неужто сами-то гуси могутъ находить это рѣшеніе „весьма, какъ говорится, цѣлесообразнымъ"? Удивительное дѣло! Казалось бы, представитель печати, имѣя свое собственное мнѣніе объ х, долженъ непремѣнно желать доставить ему побѣду, то-есть свести его на очную ставку со всѣми другими враждебными мнѣніями, разгромить эти враждебныя мнѣнія и на ихъ развалинахъ водрузить знамя истины и справедливости, какъ онъ ихъ понимаетъ. Но „Московскія Вѣдомости" довольствуются малымъ: словесной побѣдой среди всеобщаго молчаніяі Какъ, подумаешь, лестно и какъ благородно! „Страна" по этому поводу замѣчаетъ: „Странно, что газета, признавая запрещеніе цѣлесообразнымъ, тутъ же сама его нарушаетъ. Или „Русь" и „Московскія Вѣдомости" имѣютъ особыя указанія"? „Новое Время" въ свою очередь находитъ со стороны „Московскихъ Вѣдомостей" „безтактнымъ" говорить о предметѣ, о которомъ нѣтъ возможности всѣмъ сторонамъ объясниться на чистоту". Замѣчанія „Страны" и „Новаго Времени" •очень справедливы. Мнѣ кажется только немножко страннымъ, что обѣ газеты такъ усиленно пріурочиваютъ свои соображенія къ данному случаю. Это вѣдь только эпи- -зодъ, правда^ очень пикантный. Совершенно независимо отъ него есть множество предметовъ, о которыхъ тоже „нѣтъ возможности всѣмъ высказаться на чистоту", что не мѣшаетъ, однако, нѣкоторымъ витяг ішъ литературы (они называютъ другихъ „мошенниками пера и разбойниками печати") толковать объ нихъ съ чрезвычайною развязностью. И хотя никто не можетъ отнять у нихъ этого права, но надо же всетаки нризнать, что тутъ-то и находятся ворота, черезъ которыя вторгается въ область литературы низменный доносъ. Вамъ говорятъ, напримѣръ: ты облюбовалъ х, ты, слѣдовательно, врагъ отечества, измѣнникъ, достойный и не столь, и столь отдаленныхъ мѣстъ и проч. Вы возражаете: позвольте, однако, я можетъ быть вовсе не облюбовалъ ..х, а если и облюбовалъ, то изъ моего разу- .мѣнія этого х вытекаютъ совсѣмъ не тѣ отношешя къ отечеству, о которыхъ вы говорите; напротивъ... —Знаемъ мы васъ! все польская интрига, а потомъ еврейскіе безпорядки! гвоздитъ свое витязь литературы. —Вы молчите. —А! небось молчишь? а почему же ты молчишь и не присоединяешь своего голоса къ хору витязей?! Согласитесь, что это доносъ уже въ самой низменной формѣ, потому что въ этомъ примѣрномъ разговорѣ нарушены всѣ тѣ коренныя условія печати, которыя въ принципѣ обязываютъ ее только къ благородному доносу. Правда, доносъ дѣлается во всеуслышаніе, открыто, но вѣдь обвиняемый оправдываться не можетъ, обвинитель же никакихъ дѣйствительныхъ доказательствъ не представляетъ, а ограничивается болѣе междометіями и бранными словами. Такъ что самая открытость доноса свидѣтельствуетъ о еще болынемъ, можетъ быть, нравственномъ паденіи, чѣмъ какое обнаруживается тайнымъ доносомъ. Тайный доносчикъ, можетъ быть, все-таки стыдится своего грязнаго дѣла, а эти витязи безъ стыда и цензуры, эти благородные враги „мошенниковъ пера и разбойниковъ печати" съ полнымъ самодовольствомъ быотъ людей, у которыхъ связаны руки, и надругаются надъ людьми, у которыхъ зажатъ ротъ. И какъ же опять неприпомнишь горе страны... Есть и еще пріемъ низменнаго литературнаго доноса. Его практикуетъ г. Щебальскій. Трактуя о беллетристахъ-народникахъ, г. Щебальскій мимоходомъ сдѣлалъ честь уязвленія и мнѣ, къ народной беллетристикѣ нимало не причастному. Онъ говорить между прочимъ, совершенно между прочимъ и даже ни къ селу, ни къ городу; „ІІолитическія преступленія и вызывающая ихъ манія производить пертурбав;іи въ теченіи политической и соціальной жизни человѣчества, суть, можетъ быть, такая же психическая болѣзнь, такое же временное нервное разстройство, какъ усматриваемый Н. Михайловскимъ въ средніе вѣка „эпидеміи самобичеванія, неистовой пляски, демономаніи. демонолатріи, истребленія евреевъ, освобожденія гроба Господня и проч." („Отечественныя Записки", 1882, № 2). Можетъ быть, читателямъ противнаго намъ лагеря не понравится сопоставленіе „неистовой пляски " съреволюціонною эпидеміей; но намъ съ еще бблыпимъ основаніемъ ненріятно подведеніе подъ кличку нравственныхъ болѣзней того религіознаго чувства, которое нѣкогда побуждало людей жертвовать всѣмъ, не исключая и жизни, для освобожденія гроба Господня изъ-подъ власти не вѣрившихъ во Христа". Видите, какъ тонко. Г. Щебальскій ни 21*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4