643 СОЧИНЕНІЯ Н. К. ІШХАЙЛОВСКАГО. 644 Однако, перебиваетъ меня, наконецъ, читатель: какое же все это имѣетъ отношеніе къ г. Щебальскому и его статьѣ о беллетристахъ-народникахъ? О, мы вовсе не такъ далеко отошли отъ г. Щебальскаго, какъ вамъ кажется! Мы все время возлѣ него были и теперь, чтобы посмотрѣть ему уже прямо въ лицо, намъ остается сдѣлать всего одинъ шагъ —сказать пару словъ о литературномъ доносѣ. За исключеніемъ тѣхъ, кто воздѣлываетъ чистую науку, и тѣхъ, кто поетъ столь же чистую отъ житейскихъ тревогъ пѣснь торжествующей любви, за этими двумя исключеніями, всѣ мы, пишущая братія, по самому существу нашей профессіи —доносчики и должны быть таковыми. Всѣ, отъ случайнаго газетнаго корреспондента, сообщающаго какой-нибудь мелкій фактъ, до тѣхъ, кто, обобщая подобныя мелочи, отливаетъ свои обобщенія въ художественные образы или теоретическія формулы. Кому мы доносимъ? —Всѣмъ имѣющимъ уши слышати. На кого, на что доносимъ? —На всякое зло и на всякую неправду, какъ мы ихъ понимаемъ. Ясно, что, по существу дѣла, литературные доносы должны принадлежать къ категоріи доноса благородпаго. Если я заявляю, что „много Поптійскихъ Пилалатовъ и много лукавыхъ Іудъ Христа своего распинаютъ, отчизну свою продаютъ"; если я затѣмъ открыто, во всеуслышаніе, съ готовностью принять на себя всѣ обязанности, вытекающія изъ моего доноса, говорю: вотъ кто умылъ руки въ дѣлѣ вопіющей неправды, вотъ кто продалъ своего Христа, вотъ язвы гвоздиныя —то кто асе носмѣетъ взглянуть на меня съ тѣмъ презрѣніемъ, съ которымъ смотрятъ на низкаго доносчика? Казалось бы, по самымъ кореннымъ условіямъ литературной профессіи, здѣсь не можетъ быть мѣста пизкимъ формамъ доноса. Положимъ, мы съ г. Щебальскимъ (къ примѣру говорю) разно понимаемъ добро и зло. Онъ ищетъ добра въ парадныхъ комнатахъ, а я на чердакахъ и въ подвалахъ. Положимъ, далѣе, что мое пониманіе добра и зла съ точки зрѣнія г. Щебальскаго чрезвычайно вредно, а я, наоборотъ, считаю крайне вреднымъ и ошибочнымъ его пониманіе. Мы прямо, открыто доносимъ другъ на друга, защищаемся, обвиняемъ, а имѣющіе уши слышать берутъ себѣ каждый, что приходится по его разумѣнію. Что можетъ быть проще, лучше, благороднѣе, хотя бы мы и позволили себѣ въ пылу раздраженной полемики какое-нибудь жестокое или грубое слово? Какъ можно сюда втиснуть низкія формы доноса, когда исторія разыгрывается на виду у всѣхъ, путемъ литературы, гдѣ противники сражаются одинаковымъ оружіемъ и гдѣ всякій посторониій человѣкъ можетъ провѣрить каждое слово и взвѣсить каждый аргументъ? Да, въ принципѣ, по кореннымъ условіямъ литературной профессіи все это такъ и есть. Оттого-то литературная дѣятельность и окружена такимъ заманчивымъ ореоломъ, оттого-то такъ и рвется къ ней чуть не каждый юноша, не побывавшій еще въ битвѣ жизни и не видавшій своихъ идеаловъ оскорбленными, своихъ надеждъ похороненными. Помилуйте, — „глаголомъ жги сердца людей" —и дѣло въ шляпѣ! Но нѣтъ розы безъ шиновъ, и часто, слишкомъ часто розѣ приходится „не расцвѣсть и отцвѣсть въ утрѣ пасму рныхъ дней", а шины остаются и колютъ, и жгутъ. Думаю, что человѣчество когда-нибудь, и даже въ непродолжительномъ времени, выдумаетъ розу безъ шиновъ и введетъ ее во всеобщее употребленіе, потому что, собственно говоря, вовсе это ужъ не такая хитрая штука. Но пока солнце взойдетъ, роса очи выѣстъ, и намъ грѣшнымъ, живущимъ сію минуту и поневолѣ требующимъ отъ этой минуты хоть какого-нибудь удовлетворенія, достаются сплошь и рядомъ одни шипы. И чертовски больно колютъ иногда эти шипы, особенно, когда сильно хочется найти розу... Это, впрочемъ, вообще. Въ частности же. по ныпѣшнему времени шипы-доносы грозятъ совсѣмъ заглушить розу- литературу. Невозможное но кореннымъ условіямъ литературной профессіи и по логикѣ вещей оказывается возможнымъ по состоянію базара житейской суеты. Это каждый, впрочемъ, знаетъ и любопытно только приглядѣться къ тѣмъ путямъ, которыми низменный доносъ, нѣчто тайное, скрываемое и прикрываемое, вторгается въ литературу, гдѣ, повидимому, все такъ явно и открыто, гдѣ обязателенъ доносъ въ благороднѣйшей его формѣ. Недавно „Московскія Вѣдомости" начали одну изъ своихъ передовыхъ статей, направленную противъ газеты „Русь", такимъ образомъ: „По печати сдѣлано распоряженіе не говорить ничего ни въ пользу, ни противъ извѣстнаго предмета. Нельзя не признать этого распоряженія весьма, какъ говорится, цѣлесообразнымъ; но нельзя также не признать, что въ нашей печати то и дѣло, и притомъ самымъ настойчивымъ образомъ, высказывается необходимость измѣненія нашего государствепнаго строя". А вслѣдъ затѣмъ идутъ весьма пространныя разсужденія, направленпыя противъ извѣстнаго предмета, а слѣдовательно и противъ того самаго распоряженія, которое московская газета находитъ „весьма, какъ говорится, цѣлесообразнымъ". Обратите вни-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4