55 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАНЛОВСЕАГО. 56 женія". Его оскорбляютъ, и онъ къ этому уже привыкъ, Ьамъ себя готовъ считать за букашку, но вмѣстѣ съ тѣмъ въ немъ еще копошатся какіе-то обрывки мыслей о „правахъ" и о человѣческомъ достоинствѣ. „И затѣмъ его мысли совершенно разстраиваются: онъ уже не знаеть, что же онъ— внравѣ или не внравѣ... Онъ чувствуете только одно, что тутъ что-то не такъ, не ладно. Хочетъ онъ объясниться со всѣми врагами и недругами, —все не удается, характера не хватаетъ. И приходитъ онъ къ Иёе йхе, къ пункту своего номѣшательства: что жить въ свѣтѣ можно только интригами, что хорошо на свѣтѣ только тому, кто хитритъ, подличаетъ, другихъ обижаетъ. Ивотъ у пего является рѣіпимость тоже хитрить, тоже подкопы вести, интриговать. Но гдѣ ужъ ему пускаться на такія штуки? Не такъ онъ жилъ прежде, не такъ приготовленъ,характеръ унего не такой...И господинъ Голядкинъ, вообще наклонный къ меланхоліи и мечтательности, начинаетъ себя раздражать мрачными предположеніями и мечтами, возбуждать себя къ несвойственной его характеру дѣятельности. Онъ раздвояется, самого себя онъ видитъ вдвойнѣ... Онъгруппируетъ все подленькое ижитейскиловкое, все гаденькое и успѣшное, что ему приходитъ въ фантазію; но отчасти практическая робость, отчасти остатки гдѣ-то въ далекихъскладкахъ скрытаго нравственнаго чувства препятствуютъ ему принять всѣ придуманныя имъ пронырства и гадости на себя, и его фантазія создаетъ ему „двойника". Вотъ основа его номѣшательства. Не знаю, вѣрно ли я понимаю основную идею „Двойника"; никто, сколько я знаю, въ разъясненія ея не хотѣлъ забираться далѣе того, что „герой романа—сумасшедшій". Но мнѣ кажется, что если ужъ для каждаго сумасшествія должна быть своя причина, а для сумасшествія, разсказаннаго талантливымъ писателемъ на 170 странпцахъ, тѣмъ болѣе, то всего естественнѣе предлагаемое мною объясненіе, которое само собой сложилось у меня въ головѣ при перелистываніи этой повѣсти (всю ее сплошь я, признаюсь, одомъть не люіъу. Все это чрезвычайно тонко и умно; но если бы Добролюбовъ имѣлъ терпѣніе не перелистывать, а читать „Двойника", то, конечно, отказался бы отъ своего объясненія. Дѣло въ томъ, что Голядкинъ № 2, „двойникъа , не есть только плодъ разстроеннаго воображенія Голядкина № 1. Если бы это было такъ, то объясненіе Добролюбова было бы не только умно, а и вѣрно или, по крайней мѣрѣ, вѣроятно, мы имѣли бы дѣло просто съ особымъ и чрезвычайно интереснымъ видомъ умопомѣшательства. Но Голядкинъ № 2 есть не только галлюцинація, а и реальное дѣйствующее лицо повѣсти. Правда, галлюцинапія и реальное лицо въ теченіи повѣсти сплетаются и расплетаются, такъ что мѣстами даже разобрать нельзя, кто передъ вами: живой человѣкъ съ плотью и кровью или же только созданіе фантазіи больного человѣка. Однако, въ повѣсти есть прямыя указанія на дѣйствительное существованіе Голядкина Л» 2; Такъ, напримѣръ, одинъ изъ сослуживцевъ героя, разговаривая съ пимъ, удивляется поразительному сходству двухъ титулярныхъ совѣтниковъ Якововъ Петровичей Голядкиныхъ, сидящихъ другъ противъ друга за однимъ столомъ. Нельзя, конечно, не удивляться такой странной игрѣ природы и позволительно даже сомнѣваться, чтобы это природа играла. Положимъ, что она бываетъ иногда очень игрива, и, играючи, выпускаетъ изъ своихъ нѣдръ разныя диковинки, но только въ предѣлахъ своей компетенціи, въ предѣлахъ естества. Табель о рангахъ не ея дѣло и титулярныхъ совѣтниковъ не она создаетъ. Исторію тоже нельзя обвинять во всѣхъ злоключеніяхъ „господина Голядкина". Исторія создала табель о рангахъ и весь тотъ общій порядокъ, горячій протеста противъ котораго представляетъ вся статья Добролюбова. Поэтому вините исторію, поскольку злоключенія Голядкина въ самоиъ дѣлѣ происходятъ отъ „неудачнаго разлада бѣдныхъ остатковъ его человѣчности съоффиціальными требованіями его положенія". Пусть изъ этого разлада проистекаетъ главная струя психическаго разстройства Голядкина со включеніемъ фантастическаго представленія двойника, какъ это изобралсепо у Добролюбова. Но въживомъ, реальномъ двойникѣ Голядкина, появленіе котораго безмѣрно увеличило мученія несчастнаго титулярнаго совѣтника, не виноваты ни природа, ни исторія, а виновата исключительно авторъ. Допустимъ, что все остальное въ повѣсти „Двойникъ" жизненно и правдиво, что такъ именно идутъ дѣла на грѣшной землѣ. Оно, пожалуй, и въ самомъ дѣлѣ такъ, въ общемъ, конечно, а не въ многочисленныхъ подробностяхъ, полныхъ виртуозной игры на первахъ читателя. Пусть же исторія Голядкина есть исторія типическая, характерная для большого круга явленій русской ли жизни въ частности, или духовной жизни человѣка вообще. Но согласитесь съ тѣмъ, что въ двухъ титулярныхъ совѣтникахъ, которыхъ обоихъ зовутъ одними и тѣмиже именами, отчествами и фамиліями, которые, какъ двѣ капли воды, другъ на друга похожи, которыхъ, наконецъ, канцелярскій фатумъ усадилъ другъ противъ друга за однимъ столомъ,—согласитесь, что
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4