X ■' ■ ./'1.x. 629 записки современника (1881 —1882 г.). шенно пичтожныхъ. При этомъ природа отнюдь не пресдѣдовала какого-нибудь плана, какой-нибудь опредѣленной цѣли. Нѣтъ, изъ всего громаднаго количества измѣненій, случайно прокидывающихся испоконъ вѣка, одни сохраняются, другія исчезаютъ, смотря по тому, какія изъ нихъ при данныхъ условіяхъ могутъ выжить и какія не могутъ. Не такова ли же работа самого Дарвина? Какъ природа творитъ безконечяо разнообразныя явленія, не помышляя объ ихъ дальнѣйшей судьбѣ и предоставляя ихъ взаимному тренію, такъ и Дарвинъ съ ранней молодости сдѣлалъ множество наблюденій, проглотилъ множество фактовъ безъ всякаго нредварительнаго плана. Медленно, шагъ за шагомъ, въ теченіе десятковъ лѣтъ складывались эти наблюденія, прилегая одно къ другому, и въ результатѣ дали то грандіозное явленіе, которое называется теоріей Дарвина. Въ довершеніе сходства, толчкомъ, побудившимъ Дарвина, наконецъ, издать свой трудъ, было соперничество, конкурренція съ Альфредомъ Уоллесомъ, то-есть то самое начало борьбы за существованье, которое, по теоріи Дарвина, составляетъ творческій элементъ жизни; творческій и прогрессирующій, ибо въ борьбѣ за существованіе побѣждаютъ лучшіе, наилучше вооруженные. Такъ и оказалось на судьбѣ Дарвина: онъ побѣдилъ Уоллеса, потому что былъ лучше вооруженъ огромнымъ запасомъ фактовъ и необыкновенною силою воображенія; не того скачущаго, неровнаго воображенія, которое, забѣгая впередъ фактовъ, даритъ иногда людямъ счастіе, но иногда и несчастіе, а того, которое является какхразъ вб-время, чтобы вытянуть линію фактовъ въ непрерывную перспективу впередъ и назадъ, въ прошедшее и будущее... Нельзя, конечно, утверждать, что Дарвинъ былъ совершенно чуждъ скачковъ воображенія. Онъ, напримѣръ, серьезно говоритъ: „Въ Сѣверной Америкѣ, по наблюденіямъ Гирна, черный медвѣдь иногда цѣлыми часами плаваетъ съ широко раскрытою пастью, ловя насѣкомыхъ, какъ китъ. Даже въ такомъ исключительномъ случаѣ я не вижу ничего невозможнаго въ томъ, что если бы насѣкомыхъ было постоянно вдоволь и если бы въ той же странѣ не находилось уже лучше приспособленныхъ соискателей, отдѣльная порода медвѣдей могла бы сдѣлаться, черезъ естественный подборъ, все болѣе и болѣе водною, ихъ пасть все болѣе и болѣе увеличиваться, пока не сложилось бы существо; такое же уродливое, какъ китъ". Это мѣсто, сохранившееся въ русскомъ переводѣ книги „О происхожденіи видовъ", было выпущено въ послѣдующихъ изданіяхъ оригинала самимъ Дарвиномъ. Можно бы было, пожалуй, найти еще нѣсколько такихъ курьезныхъ скачковъ фантазіи, но не имъ надо удивляться, а, паиротивъ, тому, что ихъ такъ мало (у самогоДарвина, разумѣется, а не у его послѣдователей), когда поле фантазіи было такъ безгранично раздвинуто самою идеею измѣнчивости видовъ. И вотъ почему объ Дарвинѣ едва ли можно сказать, что онъ будилъ мысль современниковъ. Въ огромномъ болыпинствѣ случаевъ онъ ее не будилъ, а придавливалъ. Старовѣры завопили на свою вѣчную тему о ниспроверженш авторитетовъ и кумировъ, французская академія наукъ забаллотировала Дарвина большинствомъ голосовъ, но не здѣсь, конечно^ надо искать разбуженной мысли. Многочисленные же сторонники, которыхъ Дарвинъ моментально пріобрѣлъ между учеными людьми и профанами, въ болыпинствѣ случаевъ или были совершенно ослѣплены колоссальною эрудиціей, сопровождавшей теорію, и тою крупною, но солидною ролью, которую играло въ ней воображеніе; или же принялись развивать и дополнять теорію въ частностяхъ и прилагать ее къ такимъ фактамъ и отраслямъ знанія, которыхъ учитель не имѣлъ въ виду. Возбужденіе было велико, но оно было, такъ сказать, прямолинейное, хотя никто не станетъ отрицать, что возбужденіе это дало много въ высшей степени важныхъ плодовъ. Были,, конечно, и исключенія, то-есть люди, дѣйствительно разбуженные, способные отнестись съ благодарностью, но и съ критикой къ разбудившему ихъ толчку. Эти люди, безъ сомнѣнія, имѣли значительное обратное вліяніе на самого Дарвина. Человѣкъ, совершенно незнакомый съ дарвинизмомъ, случайно узнавъ о той роли^ которую въ немъ играетъ борьба за существованіе, пришелъ бы, конечно, къ заключенію, что это ученіе чрезвычайно мрачное, пессимистическое. На дѣлѣ же, какъ читателю извѣстно, дарвинизмъ насквозь проникнутъ оптимизмомъ, ибо предполагаетъ, что изъ тяжелой, гнетущей борьбы, вездѣ кругомъ насъ происходящей, изъ тысячъ смертей, ежеминутно косящихъ жизнь на землѣ, возникаютъ все высшія и высшія формы жизни. Нѣкоторые дарвинисты стоятъ за этотъ догматъ съ необыкновеннымъ упорствомъ; нѣкоторые, и въ томъ числѣ самъ Дарвинъ, нѣсколько посбавили, съ теченіемъ времени, свой радостный тонъ; нѣкоторые, наконецъ, находятъ бѣду только въ томъ, что въ человѣческомъ обществѣ устроены разныя препятствія, состоящія въ учрежденіяхъ, идеяхъ, чувствахъ, мѣшающихъ погибели слабыхъ, худшихъ и торжеству сильныхъ, лучшихъ. Это, безъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4