615 СОЧІіНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 61& что у насъ подобныя вещи нетерпимы, то примите это къ свѣдѣнію''. Я наткнулся на эту бесѣду съ „нѣмцемъ 1 ' отнюдь не по пословицѣ „на ловца и звѣрь бѣжитъ". Нынѣ вамъ вовсе нѣтъ надобности быть ловцомъ, чтобы на васъ набѣжалъ звѣрь, и гораздо труднѣе самому избѣжать встрѣчи со звѣремъ. Это вообще. А въ частности на предметъ предлагаемой главы занисокъ современника нельзя не наткнуться въ той или другой формѣ въ любомъ номерѣ газетъ извѣстнаго пошиба. То спичечпыя коробки съ польскими этикетами, то армянскій театръ, то малорусская пѣсня или малорусская рубаха, то грузинскія знамена, то еврейскіе пейсы, то чухонское масло —и всѣ эти предметы даютъ толчекъ патріотической мысли въ томъ направденіи, что фрапцузъ гадитъ и что мы необыкновенно великолѣпны. Я остановился на письмѣ, адресованномъ „на Тверскую, въ жидовскій домъ, пѣмцу", единственно потому, что оно своею наивностью и элементарностью очень наглядно рисуетъ нріемы нашего патріотизма. Редакція „Московскаго Листка", повидимому, серьезно увѣрена, что только нѣмецъ можетъ обращаться съ своими работниками возмутительно, ругать ихъ площадною бранью, плохо кормить, заставлять ихъ работать по 13 часовъ въ сутки и т. п. Нѣмецъ это можетъ, какъ по прирожденной жестокости своей, такъ и потому, что у него тамъ, въ Швабіи,законъбездѣйствуетъ и работниковъ отъ хозяйскихъ безобразій не охраняетъ. У насъ другое дѣло, у насъ „подобныя вещи нетерпимы", и мечъ русской Ѳемиды, конечно, не замедлитъ поразить нѣмца, живущаго на Тверской въ жидовскомъ домѣ. Читатель, знакомый хотя бы только со статьей г.Абрамова „Изъфабрично-заводскаго міра", печатающейся въ прошломъ и нынѣшнемъ номерахъ „ОтечественныхъЗаписокъ" и составленной на основаніи трудовъ московскихъ статистиковъ, естественно долженъ призадуматься: что же это такое? неужто спеціально московская газета не знаетъ, что въ Московской губерніи чисто русскіе люди заставляютъ своихъ рабочихъ работать по 16, 18 и 20 даже часовъ въ сутки, держатъ ихъ впроголодь и т. д.? Какъ видитъ читатель, это, примѣрно, тотъ же самый воаросъ, который я имѣлъ случай предложить недавно: г. Аксаковъ увѣряетъ (бія себя въ грудь, замѣтьте), что только съ Петра началась у насъ „рознь" и раздѣленіе „на битыхъ и бьющихъ, на барина и мужика"; неужто же г. Аксаковъ, не говоря о прочемъ, не знаетъ, что Иванъ Грозный и Стенька Разинъ жили до Петра? Нельзя не знать, а потому ясно, что эти люди живутъ въ какомъ-то фантастическомъ мірѣ, населенномъ несуществующими образами и совершенно свободномъ отъ образовъ и картинъ существующихъ: „тамъ чудеса, тамъ лѣшіі бродитъ"... И Богъ бы съ нимъ, съ этимъ міромъ фантазіи, если бы онъ былъ самъ посебѣ, а живая дѣйствительность сама по* себѣ. Но въ томъ-то и бѣда, что эти два міра связались какою-то странною цѣпью и когда въ мірѣ фантазіи свиститъ ракъ, то въ дѣйствительной жизни на этотъ свистъ. сбѣгаются городовые. Это ужъ рѣшительнони съ чѣмъ несообразно! Странно, по, очевидно, возможно жить при. такихъ условіяхъ, не замѣчая ихъ чудовищной нелѣности и полагая, что живешь на настоящей землѣ, дышешь настоящимъ воздухомъ, смотришь на настоящую траву и настоящее небо. Еще страпнѣе, однако, чтог. Страховъ, натолкнувшись мыслью на фантастическій элементъ русской жизни, замѣтивъ, слѣдовательно, наличность какой-тонезаконной связи фантазіи съ дѣйствительностью, валитъ съ больной головы на здоровую. Вмѣсто того, чтобы познать замѣченный имъ туманъ и затѣмъ способствовать его разсѣянію, г. Страховъ своею книгою, въ сущности написалъ огромное письмо на Тверскую, въ жидовскій домъ, нѣмцу. Конечно, г. Страховъ не могъ этого сдѣлать съ наивностью редакдіи „Московскаго Листка", ибо онъ вкусилъ древа познанія добра в зла. Въ качествѣ образованнаго человѣка онъ обязанъ признать, что „мы должны уважать Западъ и даже благоговѣть передъ величіемъ его духовныхъ подвиговъ". Въ качествѣ стараго гегельянца онъ долженъ признать, что первые проповѣдники нашей самобытности, первоначальники славянофильства получили просіяніе своего ума изъ Берлина. И вообще г. Страховъ далеко не имѣетъ столь легкаго сердца и столь опустошенной головы, какъбольшинство нашихъ ныпѣпшихъ борцовъ съ Западомъ. Онъ многаго непозабылъ, но,късожалѣнію,мало чему научился и, должно быть, памятуя гегельянскій тезисъ о тождествѣ бытія и небытіл г всталъ въ ряды фантастовъ, поражающихъ несуществующее и отрицающихъ существующее. Онъ, напримѣръ, съ полною серьезностью размышляетъ такъ: „Фантастическая бѣда хуже всевозможпыхъ дѣйствительныхъ бѣдъ и несчастій. Вообразимъ, въ самомъ дѣлѣ, что Россію постигли какія-нибудь реальныя бѣдствія и одолѣваютъ реальные недостатки; голодъ и пожары, война и внутренніе безпорядки, жестокость и безразсудствоправителей, невѣжество, пьянство, преступленія, дикіе нравы; развѣ все это еще моглобы быть поводомъ къ отчаянію? Не ясна ли сущность каждаго изъ этихъ золъ? Эти бѣдствія и недостатки въ той или другой мѣрѣ-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4