53 жестокій талантъ. 54 онъ портидъ дѣло излишествомъ, пересаливалъ, слишкомъ ужъ терзалъ сеоихъ дѣйствующихъ лицъ и своихъ читателей. Такимъ образомъ, съ памяти Добролюбова должна быть совершенно снята ошибка слишкомъ низкой оцѣнки таланта Дос. оевскаго. Для своего времени эта оцѣнка была очень вѣрна, и если мы теперь видимъ нѣкоторую ея ошибочность или даже, собственно говоря, неполноту, такъ только иотому,чтомы8наемъ „Вѣчнаго мужа", „Преступленіе и наказаше" и проч., которыхъ Добролюбовъ не зналъ. Знаемъ мы и еще кое-что, чего Добролюбовъ не зналъ и не могъ знать — въ двадцать лѣтъ много воды утекло, и пусть бы въ это время только вода текла!.. Кажется, все это очень просто. Но есть сторона вопроса болѣе сложная и болѣе любопытная. Сказано было, что и въ раннихъ произведеніяхъ Достоевскаго были уже крупные задатки жестокаго таланта, и мы видѣли ихъ образчики. Мы видѣли также, что „человѣкъ —деспотъ отъ природы и любитъ быть мучителемъ" и что „человѣкъ до страсти любитъ страданіе". Какъ же это Добролюбовъ не только не замѣтилъ этого, а еще утверждалъ, будто „человѣкъ долженъ быть человѣкомъ и относиться къ другому, какъ человѣкъ къ человѣку"? Мы въ прошлый разъ на каждомъ шагу встрѣчали у героевъ Достоевскаго волчьи инстинкты: злость и мучительство, злость простую, злость квалифицированную, въ сочетаніи съ любовью, съ дружбой. У Добролюбова же во всей статьѣ есть только два замѣчанія объ этомъ предметѣ. Во-первыхъ, его поразила обработка характера князя Валковскаго(въ „Униженныхъ и оскорбленныхъ"). „Всматриваясь въ изображеніе этого характера, говоритъ Добролюбовъ, вы найдете съ любовью обрисованное сплошное безобразіе, собраніе злодѣйскихъ и циническихъ чертъ, но вы не найдете тутъ человѣческаго лица. Того нримиряющаго, разрѣшающаго начала, которое такъ могуче дѣйствуетъ въ искусствѣ, ставя нередъ вами полнаго человѣка и заставляя проглядывать егочеловѣческую природу сквозь всѣ наплывныя мерзости, — этого начала нѣтъ никакихъ слѣдовъ въ изображеніи личности князя. Оттого-то вы не можете ни почувствовать сожалѣнія къ этой личности, ни возненавидѣть ее тою высшею ненавистью, которая направляется уже не противъ личности собственно, но противъ типа, противъ извѣстняго разряда явленій. И вѣдь хоть бы неудачно, хоть бы какъ-нибудь попробовалъ авторъ заглянуть въ душу своего главнаго героя... Нѣтъ, ничего, ни попытки, ни намека... Еакъ и что сдѣлало князя такимъ, какъ онъ есть? Что его занимаетъ и волнуетъ серьезно? Чего онъ боится и чему, наконецъ, вѣритъ? А если ничему не вѣритъ, если душа у него совсѣмъ вынута, то какимъ образомъ и при какихъ обстоятельствахъ произошелъ этотъ процессъ?" Затѣмъ, говоря о томъ, что фигурирующіе въ повѣстяхъ Достоевскаго оскорбленные и униженные люди являются въ двухъ типахъ —кроткомъ и ожесточенномъ, Добролюбовъ замѣчаетъ о послѣднемъ: „Видя, что ихъ право, ихъ законный требованія, то, что имъ свято, съ чѣмъ они въ міръ вошли, —попирается и не признается, они хотятъ разорвать со всѣмъ окружающимъ, сдѣлаться чуждыми всему, быть достаточными самимъ для себя и ни отъ кого въ мірѣ не попросить и не принять услуги, ни братскаго чувства, ни добраго взгляда. Само собою понятно, что имъ не удается выдержать характеръ и оттого они вѣчно недовольны собой, проклинаютъ себя и другихъ, задумываютъ самоубійство и т. п.". Вотъ и все. Какъ будто Достоевскій совсѣмъ не тонкій знатокъ и аналитикъ злобы, мучительства, какимъ мы его знаемъ! О собственныхъ же мучительскихъ опытахъ Достоевскаго надъ своими героями и читателями у Добролюбова нѣтъ буквально ни одного слова. И едва ли есть возможность объяснить эти пробѣлы незнакомствомъ критика съ позднѣйшими, характернѣйшими образчиками творчества Достоевскаго. Добролюбовъ во всякомъ случаѣ зналъ „Село Степанчиково" и „Двойника". И вотъ что, между прочимъ, мимоходомъ говоритъ онъ о герояхъ этихъ двухъ новѣстей: у Достоевскаго „есть типъ человѣка, отъ болѣзнепнаго развитія самолюбія и подозрительности доходящаго до чрезвычайныхъ уродствъ и даже до помѣшательства, и онъ даетъ намъ г. Голядкина, Ѳому Ѳомича". Такимъ образомъ, Ѳома Ѳомичъ, терроризующій обитателей села Степанчикова, и Голядкинъ, безнужно истерзанный самимъ Достоевскимъ, оказываются стоящими подъ одной рубрикой. Спора нѣтъ, что оба они могутъ подъ эту рубрику уместиться, потому что у обоихъ, дѣйствительно, до болѣзненности развиты саыолюбіе и подозрительность. Но не гораздо ли важнѣе этого сходства то различіе, что одинъ—мучитель, а другой—мученикъ? Еакъ же это критикъ отмѣтилъ такую ужъ слишкомъ общую, расплывающуюся черту сходства и нросмотрѣлъ такую спеціальную, рѣзкую, яркую разницу? Въ высшей степени любопытно объясненіе, придуманное Добролюбовымъ для „идеи" „Двойника". Голядкинъ, видите ли, мучается и сходитъ съ ума „вслѣдствіе неудачнаго разлада бѣдныхъостатковъ егочеловѣчности съ оффиціальными требованіями его поло-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4