603 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 604 11 Іі І.І 1 1)Г ,ІІ ;г| 1 1 ! іі 1 1ІІІ I і I 1 ? ІІ ІІ II ! І» і: . 'і ЧІІ ; роль подстрекателей и обличителей. Остается, наконецъ, вопросъ; удовольствуется ли учащійся людъ своими корпоративными дѣлами, если въ стѣнахъ университета имъ будетъ предоставлена безпрепятственная возможность „умственнаго образованія и гражданскаго восиитанія"? Авторы записки отвѣчаютъ на этотъ вопросъ. Они не отрицаютъ, что отдѣльныя личности изъ учащейся молодежи, при томъ обыкновенно наиболѣе выдающіяся въ умственпомъ и нравственномъ отношеніи, нерѣдко выходятъ за предѣлы собственно студенческихъ дѣлъ и занятій и оказываются, что называется, „неблагонадежными". Какъ съ этимъбыть? Отдѣлить козлищъ отъ овецъ и козлищъ въ огородъ не пускать? Но авторы записки справедливо замѣчаютъ, что „неблагонадежность не опредѣляется никакими внѣшними признаками, она не обусловлена ни имущественнымъ, ни сословнымъ, ни какими другими различіямии проявляется только въ своихъ слѣдствіяхъ, то есть-слишкомъ и слишкомъ поздно". Въ самомъ дѣлѣ, никто, разумѣется, не можетъ возражать нротивъ желанія университетовъ, находящихся постоянно подъ мечомъ Дамокла- Каткова и иныхъ, принимать мѣры противъ вторженія „неблагонадежныхъ" элементовъ. Мѣры и принимаются, и однако ничего не гарантируютъ. Ясно, что корни затрудненія находятся совсѣмъ не въ стѣнахъ университета, а гдѣ-то внѣ ихъ, куда попечительная дѣятельность университетскихъ начальствъ проникать не можетъ—въ семьѣ, въ обществѣ, въ государствѣ. Авторы записки говорятъ: вышеупомянутыя ближайшія, пепосредственныяцѣли учащагося люда имѣютъ характеръ только подготовленія къ цѣли болѣе отдаленной, а именно, къ полезной общественной дѣятельности. Научное образованіе и нравственное самовоспитаніе имѣютъ цѣну только при условіи увѣренности въ осуществленіи цѣли конечной. „Но можетъ ли существовать такая увѣренность у русскихъ студентовъ? Могутъ ли они сказать себѣ: теперь намъ нужно только спокойно запастись возможно бблыпими знаніями да поддерживать въ себѣ вложенные Богомъ общественные инстинкты, а тамъ, по выходѣ изъ университета, насъ ждетъ безопасная общественная дѣятельность, гдѣ возможно будетъ примѣнить всю силу своихъ способностей и знаній и тѣмъ отплатить за свое воспитаніе вынесшему насъ на своихъ плечахъ народу?" Отвѣтъ понятенъ и авторы въ концѣ концовъ формулируютъ его такъ: „чтобы дѣти" не заботились чрезмѣрно и несвоевременно о своихъ правахъ, надо, чтобы эти права были у „отцовъ". Представляя эти соображенія на благоусмотрѣніе читателя, я прошу его нарисовать себѣ мысленно такую картину. Учащійся юноша ставитъ себѣ въ жизни скромнѣйшую цѣль и мечтаетъ всего на всего, напримѣръ, о роли учителя гимназіи, гдѣ онъ будетъ старательно и добросовѣстно сѣять сѣмена просвѣіценія. И вдругъ онъ слышитъ, что какіе-то „доносчики, шпіоны и анонимныя письма", съ которыми даже преосвященный архіепископъ Гурій борется вотще, произвели разгромъ симферопольской гимназіи... А вѣдь онъ юноша, у него кровь ходуномъ ходитъ. Надо судить по человѣчеству... Вотъ и харьковскихъ профессоровъ я гото въ судить по человѣчеству. Я не думаю,, чтобы они изъ сознательной, злостной мстительности пустили въ ходъ „чердачныхъ Брутовъ и Кассіевъ" и другія „роковыя слова". Конечно, нѣкоторая моментальная озлобленность, вѣроятно,была.Но не въ ней, все-таки, дѣло главнымъ образомъ,а въ томъ, что харьковскіе профессора подобно многимъ другимъ россійскимъ гражданамъ, не могутъ слышать равнодушно слова „жупелъ" : сейчасъ у нихъ, какъ у Настасьи Панкратьевны, руки-ноги затрясутся". А старый кляузникъ Мудровъ и радъ, что на такую напалъ, и все подбавляетъ роковыхъ словъ; „обаче", говоритъ, или „вотъ, напримѣръ, „металлъ", что-съ? каково слово?" Но право же, господа, это, наконецъ, стыдно. Такая мы, можно сказать, большая держава и вдругъ Настасья Панкратьевна!.. Она вѣдь просто дура, Настасья-то! XIII. Все французъ гадитъ *). „Все французъ гадитъ". Кажется, французъ, а можетъ быть и англичанинъ. Не помню цитаты. Но это, пожалуй, безразлич - но, потому что намъ рѣшительно всѣгадятъ, кромѣ насъ самихъ, разумѣется. Сами по себѣ мы такъ чисты, такъ чисты—„чище снѣга альпійскихъ вершипъ"; чисты и нритомъ смиренны, благодушны, хотя и грозны врагамъ. Понять даже трудно, отчего намъ, при подобныхъ совершенно неблагопріятныхъ условіяхъ, все-таки всѣ гадятъ: чистоты нашей не цѣнятъ, грозы не боятся, точно мы вовсе не чисты и не грозны. Прежде намъ гадила преимущественно Европа, за что мы ее, независимо отъ грома оружія, обзывали всю цѣликомъ „гнилымъ западомъ". Это въ общемъ, а затѣмъ, раздавали всѣмъ сестрамъ по серьгамъ въ отдѣльности. Англію обзывали „коварнымъ *) 1882 г., апрѣль.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4