591 С'ОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 592 снилось нашимъ мудрецамъ. Но одно вѣрно: либо очень смѣются надъ нами, либо сами очень ошибаются тѣ мудрецы, которые, подобно покойному Достоевскому и его послѣдователямъ, увѣряютъ, что надо „искать себя въ себѣ", а все прочее внимаиія не стоить; что никакія общественный или историческія условія не могутъ стать поперекъ дороги доброй волѣ. Добрая воля можетъ многое сдѣлать, это очевидно, потому что есть борцы и добровольные мученики на бѣломъ свѣтѣ. Но дѣло въ томъ, что средняя человѣческая душа есть сосудъ съ крайне слояшымъ, разнообразнымъ, смѣшаннымъ содержимымъ. Добра тутъ много, гораздо больше, чѣмъ думаютъ мрачные пессимисты, но и зла тоже не мало, гораздо больше, чѣмъ полагаютъ слащавые моралисты, отъ которыхъ пахнетъ лакрицей. И какъ хозяйка-помѣщица, знающая нриличія и обычаи, готовясь угостить отца благочиннаго съ причтомъ, вынимаетъ изъ кладовой совсѣмъ не ту провизію, которая понадобится при угощепіи землемѣра или предводителя дворянства, такъ поступаетъ и исторія съ средней человѣческой душой. Сегодпяшній историческій моментъ съ своими особенностями общественныхъ отношеній будитъ въ средней душѣ звѣря, завтрашній можетъ его усыпить. Утѣпштельно ли это или нѣтъ, я не знаю, но это такъ. Для настоящей минуты оно, пожалуй, утѣшительно, потому что большинство сегодняшнихъ Савловъ завтра, когда вѣтеръ перемѣнится, нерестанутъ быть Савлами. Ну, только и Павлы изъ нихъ выйдутъ не особенно надежные, однако, въ числѣ нрочихъ, въ общемъ счетѣ, пожалуй, и не безполезные. Какъ бы тамъ, внрочемъ, ни было, а достовѣрно, чго эпохи реакціи вызываютъ необыкновенные психологическіе феномены злобы и жестокости, ключа къ которымъ надо, кажется, искать именно въ томъ, что безсильное само по себѣ, внутренно безсильное ничтожество получаетъ въ свои руки дѣйствительно страшное оружіе и сладострастно тѣшится бѣдами, которыя нроизводитъ. Оттого-то и всѣ уроки исторіи пропадаютъ въ этомъ отношеній даромъ и никакой Билевичъ, никакой Волынскій не боятся того нозорнаго столба, къ которому они рано или поздно будутъ приставлены. Отчего, скажите, ослу доставляло удовольствіе лягать больного льва? Оттого, что онъ оселъ. И какъ же вы хотите, чтобы оселъ, убоясь того, что онъ станетъ притчей во языцѣхъ, отказался воспользоваться такою счастливою для него случайностью, какъ болѣзнь льва. Бремена реакціи представдяютъ цѣлое скопище подобныхъ счастливыхъ случайностей, и разыгравшійся звѣрь, очертя голову, не думая о завтрашнемъ днѣ, наслаждается... Но это еще не все, не весь букетъ. Дѣятель реакціи, по самому положенію вещей, долженъ величайшія свои гнусности приправлять умиленными или благоговѣйными фразами: „сіе противно святому писанію и ученію церкви". У самого всѣ внутренности клокочутъ отъ предчувствія злобнаго торжества, а онъ долженъ между тѣмъ, воздѣвая очи горѣ, выжимать изъ себя елейныя слова объ обязанности къ Богу или ближнимъ, о смиреніи, о добрыхъ нравахъ и проч. Ханжество и лицемѣріе составляютъ столь же необходимые ингредіенты реакціи, какъ злоба и жестокость. Это масло къ кашѣ, соль къ хлѣбу. Безъ ханжества и лицемѣрія „суха риторика, косноязычна піитика .. Любопытно слѣдующее обстоятельство. Мнѣ не случалось видѣть отзыва объ изданной г. Гербелемъ книгѣ „Гимназія высшихъ наукъ и лицей князя Безбородко" ни въ одномъ журналѣ, за исключеніемъ „Русскаго Бѣстника". Въ этомъ же журналѣ была помѣщена довольно обширная реценаія съ изложеніемъ содержанія книги и исторіи нѣжинскаго училища. Но при этомъ собственно „исторія о вольнодумствѣ", самый любопытный пунктъ книги, не поминается ни единымъ словомъ, точно ея никогда и не было. Значитъ, знаетъ все-таки кошка, чье она мясо съѣла. Это похвально... Билевичъ въ одномъ изъ своихъ рапортовъ нисалъ между прочимъ: „нѣтъ сильнѣйшаго противъ профессора обвиненія, какъ обвиненіе въ вольнодумствѣ". Это справедливо, конечно: при извѣстныхъ условіяхъ профессору простятъ все: бездарность, невѣжество, лѣность, безнравственность, но только не „вольнодумство". Но справедливый афоризмъ Билевича требуетъ для ясности дѣла двухъ дополненій. Бо-первыхъ, когда во всеобщій оборотъ пускается слово „вольнодумство" или другое подобное и становится всепобивающей дубиной, тогда рѣшительно никто не знаетъ, что собственно значитъ вольнодумствовать. Такъ, напримѣръ, потрудитесь разрѣшить загадку: почему признавать основанія нрава по системѣ Томазія „неважными" значитъ вольнодумствовать? Когда, по прелестному выраженію Гл. Успенскаго, „никому—ничего— нельзя", тогда всякому—всякаго —возможно обличить въ вольнодумствѣ. Это разъ. Бо-вторыхъ, во времена „никому —ничего — нельзя" обвиненіе въ вольнодумствѣ есть тягчайшее не только для профессора, а и для всякаго земнороднаго, чуть ли даже не для младенцевъ, въ утробахъ матерей покоящихся. По крайней мѣрѣ, вотъ что со-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4