587 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 588 результатѣ всѣхъ этихъ ухищрепій получается, однако, отнюдь не преступная пустяковина и позорное дѣло о. протоіерея выигрывается только припѣвомъ: „сіе противно святому писанію и ученіюцеркви". Въ заключеніе о. протоіерей полагаетъ: „ Таковыя и подобныя имъ паставленія въ классической наукѣ положительнымъ образомъ юношеству преподаваемаго естественнагоправа, нахожу я цѣли воспитанія юношей несоотвѣтственными и съ самимъ благочестіемъ несообразными, тѣмъ паче, что въ оной, врученной мнѣ для пересмотрѣнія тетрадкѣ между правилами нигдѣ ничего не было преподано о должностяхъ къ Богу, къ родителям^ наставникимъ, къ начальству и вообще къ ближнему, даже и къ самимъсебѣ" . Дальше въ лѣсъ, больше дровъ. Послѣ взаимныхъ пререканій, обвиненій, рапортовъ профессора привлекли къ дѣлу и воспитанниковъ въ качествѣ свидѣтелей. А отсюда новые рапорты и донесенія. У Бѣлоусова оказались сторонпики между преподавателями, равномѣрно заподозрѣнные въ „вольнодумствѣ": Ландражинъ, Зингеръ и ПІапалинскій. До какой грязи и мелочности, а вмѣстѣ съ тѣмъ до какого страстнаго возбужденія дошли обѣ воюющія стороны, видно изъ слѣдующихъ, напримѣръ, случаевъ или. вѣрнѣе, рапортовъ, ибо вся эта гнусная исторія имѣла характеръ взаимнаго обстрѣливанія рапортами, наполовину вздорными, наполовину облыжными. Профессоръ Іеропесъ донесъ, что въ одномъ изъ засѣданій копференціи Бѣлоусовъ обратился къ нему со словами: „я тебя задушу". Профессора Моисеевъ и Никол іскій въ одномъ общемъ рапортѣ донесли: „Наканунѣ оныхъ экзаменовъ, случайно, во время прогулки, подъ вечеръ, сошлись мы на новомъ, такъ называемомъ купца Долгова мосту, сѣли за пѣшеходною перегородкою на лавочку и, пока вечерѣло, занимались разговорами. Черезъ нѣсколько минутъ проходитъ мимо насъ ученикъ Зміевъ съ двумя его сестрами и съ дядею, поручикомъ бугскаго уланскаго полка, Рубаномъ. Пройдя мимо насъ немного, Зміевъ отстаетъ отъ сестеръ и дяди, обращается къ намъ и дѣлаетъ призывные знаки рукою. Профессору Никольскому показалось, что будто ученикъ Зміевъ зоветъ его, почему и подошелъ къ нему; но Зміевъ сказалъ, что имѣетъ надобность поговорить съ профессоромъ Моисеевымъ, котораго Никольскій и позвалъ. Когда подошелъ Моисеевъ, то Зміевъ, между прочимъ, вполголоса сказалъ слѣдующее: „Я слышалъ отъ учениковъ, что профессоръ Бѣлоусовъ съ профессоромъ Зипгеромъ сговорились завтра на экзаменѣ сбивать учениковъ въ отвѣтахъ". Зміевъ сказалъ то, самъ будучи въ нѣкоторомъ страхѣ отъ предстоявшаго ему экзамена". Къ этому остается прибавить, что, несмотря наобстоятельностьразсказа Моисеева и Никольскаго, онъ оказался вымышленнымъ; почтенные преподаватели, можетъ быть, и сидѣли „за нѣшеходной перегородкой на лавочкѣ", но о злостныхъ намѣреніяхъ Бѣлоусова и Зингера Зміевъ имъ ничего не говорилъ. Но понятное дѣло, что главный интересъбаталіи составляли уличенія по частинеблагонамѣренности политическойирелигіозной. Зингеръ уличался вътомъ, что, переводя въ классѣ статью Канта „О высокомъ и изящномъ", выражался пренебрежительно о ношеніи крестовъ на тѣлѣ, а также о значеніи присяги. Въ учебныхъ тетрадяхъ оказывались выраженія, „противныя греко-россійской церкви". Ученикъ Зміевъ обвинялся въ томъ, что, съ согласія профессора Ландражина, перевелъ на французскій языкъ стихи Копдратія Рылѣева, „касающіеся до призыванія къ свободѣ". Ученикъ Кукольникъ давалъ товарищамъ своего сочиненія трагедію „Марію", „дерзко и непристойно написанную". И т. д. Изъ учениковъ за всю эту исторію поплатилисьтолько двое —Родзянко иКукольникъ : оба были при выпускѣ лишены медалей, а Кукольникъ, сверхъ того, и класснаго чина, соотвѣтственнаго его успѣхамъ въ наукахъ. Что же касается „вольнодумныхъ" профессоровъ, то въ октябръ 1830 года относительно ихъ послѣдовало слѣдующее окончательное рѣшеніе: „Шапалинскаго и Бѣлоусова, за вредное на юношество вліяніе, а Ландражина и Зингера, сверхъ того, и за дурное поведеніе, отрѣшить отъ должности, со внесеніемъ сихъ обстоятельствъ въ ихъ паспорты, дабы таковымъ образомъ они и впредь не могли быть нигдѣ терпимы въ службѣ по учебному вѣдомству, а тѣхъ изъ нихъ, кои не русскіе, выслать за-границу, русскихъ же—на мѣста ихъ родины, отдавъ подъ присмотръ нолиціи". Такимъобразомъ, гидрабыла обезглавлена, порокъ наказанъ, а добродѣтель восторжествовала. Но сколь добродѣтель въ своемъ торжествѣ неистова, видно изъ слѣдующаго эпилога нѣжинской исторіи о вольнодумствѣ. Въ 1832 году Ландражинъ, проживавшій въ Тотьмѣ подъ надзоромъ нолиціи, обратился куда слѣдуетъ съ прошеніемъ о выдачѣ ему квартирныхъ денегъза два года, въ свое время не полученныхъ. Ландражинъ ссылался при этомъ на свое бѣдственное положеніе, такъ какъ онъ „ныпѣ лишенъ всѣхъ средствъ къ пропитанію себя и осиротѣвшаго семейства своего"; деньги же просилъ выдать или ему лично, или „бѣдной женѣ его, оставшейся съ дѣтьми въ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4