581 ЗАПИСКИ СОВРЕМЕННИКА (1881—1882 г.). 582 минаютъ и свидѣтѳльствуютъ. Вы пустите камнемъ въ зеркало, свидѣтельствующее о вашемъ уродствѣ, полѣзете съ кулаками на термометръ, показывающій сорокъ градусовъ мороза, вы, наконецъ, скажете вмѣстѣ съ Фамусовымъ. Утенье—вотъ чума! ученость—вотъ причина! „Ученье" , „ученость " , „чреда образованности", „интеллигенція", „разнузданность печати"—все это вѣдь, собственно говоря, одно и то же, разныя стороны и даже иногда просто разныя названія одной и той же вещи. Свобода мысли, свобода слова, свобода изслѣдованія издревле была козлищемъ отпущенія за грѣхи и всѣ бѣды общества. На нее всегда опрокидывались и лѣзли съ кулаками близорукіе, ослѣпленные или трусливые люди, хлопочущіе о томъ, чтобы замазать бѣду, а не найти ея истинную причину; а также вся та безславная стая бонапартистовъ (безъ Бонапарта или съ Бонапартомъ), которой нужна мутная вода, чтобы ловить въ ней рыбу, и несчастія родины, чтобы выудить изъ нихъ нѣсколько цѣлковыхъ. Такъ какъ замазывать бѣду представляется на первый взглядъ дѣломъ болѣе легкимъ и удобнымъ, чѣмъ устранить ее совсѣмъ, то ослѣпленные, трусы и бонапартисты въ тревожныя минуты сидятъ обыкновенно въ переднемъ углу. Ихъ секретъ такъ нростъ: похерить чреду образованности, уничтожить интеллигенцію, сжечь книги, остановить притокъ юношества въ учебныя заведенія. Что можетъ быть проще? Положимъ, что до сихъ поръ ни разу еще не удавалось добиться этимъ простымъ путемъ чего-нибудь путнаго, кромѣ развѣ того, что исторія клеймила въ свое время нозоромъ тѣхъ, кто тащилъ общество на этотъ путь. Но вѣдь улита ѣдетъ, когда-то будетъ; когда-то еще исторія скажетъ свое слово, а современники- то, во всякомъ случаѣ, должны болѣе или менѣе помалкивать. Казалось бы, однако, что по нынѣпшему времени мудрено все-таки отнестись къ дѣлу ■съ такою искреннею цѣлокупностью, чтобы повторить слова Фамусова: „ученье, вотъ чума! ученость, вотъ причина!" Фамусову легко было говорить это, ибо самъ онъ •былъ неучъ. А съ тѣхъ поръ, во-первыхъ, мысль завоевала себѣ, кажется, право существованія; во-вторыхъ, болтовни въ мо- ■сковскомъ салонѣ нынѣ уже маловато, для произведенія должнаго впечатлѣнія надо перенестипропагандунаторжища и стогны— въ газеты. И понятно, какое изъ этого непріятное осложненіе дѣла выходитъ. Если г. Еатковъ, напримѣръ, крикнетъ: „ученье, вотъ чума!" такъ вѣдь ему всякій можетъ сказать: а вы - то сами, Михаилъ Никифоровичъ, чумной, что-ли? вѣдь вы и сами учились, и другихъ учили? Иванъ Сергѣевичъ, отвергая чреду образованности, обусловливающую нравственное паденіе, рискуетъ получить тотъ же самый аг^птепйіт аі Ьотінет, ибо онъ, несомнѣнно, стоитъ на чредѣ образованности, а слѣдовательно, можетъ быть заподозрѣнъ въ нравственномъ паденіи. Газетной кликѣ, науськивающей кого слѣдуетъ па интеллигенцію, можно посовѣтовать сломать перья, ибо вѣдь она, эта клика, все же таки интеллигенція или, по крайней мѣрѣ, исполняетъ ея функціи въ ожиданіи лучшихъ дней. Изъ проистекающаго отсюда двусмысленнаго и противорѣчиваго положенія съ честью вышелъ едва ли не одинъ г. Катковъ. Съ честью ли или съ безчестіемъ, это, впрочемъ, вонросъ. Но, во всякомъ случаѣ, онъ первый и притомъ безъ долгихъ поисковъ, безъ трепета, безъ оговорокъ и виляній указалъ „причину". Онъ—тотъ желѣзнолицый Вій, который указалъ желѣзнымъ пальцемъ на Хому Брута и закричалъ; „вотъ онъ!" А до тѣхъ поръ одолѣвшія несчастнаго Хому чудовища не могли его найти, хотя, кружась около него, задѣвали хвостами и крыльями... Мимоходомъ: помните ли вы конецъ „Вія"? Когда раздался пѣтушиный крикъ, крикъ вѣстника утра, свидѣтельствующаго, что всякой тьмѣ сейчасъ конецъ будетъ, что солнце сейчасъ разгонитъ и исколетъ ее тысячами своихъ лучей, гномы бросились, кто какъ попало, въ окна и двери храма, чтобы поскорѣе вылетѣть. Но опоздали гномы, слишкомъ засидѣлись —и такъ и завязли въ дверяхъ и окнахъ на вѣковѣчное свое посрамленіе... Но какъ иногда мучительно долги бываютъ ночи... Вернемся къ нашимъ баранамъ, какъ говорятъ французы. Люди, обыкновенные люди, а не желѣзнолицые Віи, не могутъ чувствовать себя вполнѣ хорошо въ вышеозначенномъ двусмысленномъ ноложеніи. Стоять на чредѣ образованности и кричать во всю глотку, что чреда образованности есть для русскаго человѣка условіе нравственнаго паденія—съ чѣмъ это сообразно? Сболтнуть такую штуку, конечно, можно, но выдержать всю проистекающую отсюда нелѣпицу—дѣло мудреное. Не совсѣмъ же все-таки даромъ человѣкъ называется Ьото заріѳпв. И вотъ начинаются разнообразныя вилянія и хитросплетенія, имѣющія цѣлью то же неблагородное слово какъ-нибудь поблагороднѣе молвить. Одинъ какой-нибудь гномъ вдругъ проникается необыкновенною заботливостью объ интересахъ народа. Онъ требуетъ сокращенія угнетенія, если не уничтожепія всего, 19*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4