49 ЖЕСТОКШ ТАЛАВТЪ. 50 етъ: „Неужели, неужели правда было все то, что этотъ... сумасшедшій натолковалъ мнѣ вчера о своей любви ко мнѣ, когда задрожалъ у него подбородокъ, и онъ стукалъ въ грудь кулаками? Совершенная правда!.. Онъ слишкомъ достаточно былъ глупъ и благороденъ для того, чтобъ влюбиться въ любовника своей жены, въ которой онъ въ двадцать лѣтъ ничего не примѣтилъ. Онъ уважалъ меня девять лѣтъ, чтилъ память мою н мои „изреченія" запомнилъ—Господи, а я-то не вѣдалъ ни о чемъ! Не могъ онъ лгать вчера! Не любилъ ли онъ меня вчера, когда изъяснился въ любви и сказалъ: „поквитаемся"? Да, со злобы любилъ, эта любовь самая сильная"... Въ заключеніе Павелъ Павловичъ доставилъ Вельчанинову письмо, изъ котораго явствовало, что Лиза, дѣйствительно, его, Вельчанинова, дочь, а вовсе не артиллеріи прапорщика... Кажется, теперь-то ужъ конецъ, самый окончательный конецъ? Отнюдь нѣтъ. Чрезъ два года Вельчаниновъ сталкивается на желѣзной дорогѣ съ Павломъ Павловичемъ, который опять женатъ, ужасно боится, чтобы Вельчаниновъ къ нему не зашелъ въ гости и не испортилъ его семейнаго счастія, а между тѣмъ состоитъ подъ башмакомъ у жены и не замѣчаетъ, что уланскій офицерикъ, съ которымъ они разъѣзжаютъ втроемъ, есть любовникъ его жены... УІ. Если бы мы разрѣшили себѣ пользоваться для предлагаемой статьи всѣми сочиненіями Достоевскаго, то задача наша количественно была бы, конечно, труднѣе. Потребовалось бы гораздо больше времени и мѣста, чтобы пересмотрѣть и предъявить читателю хотя бы только крупнѣйшіе изъ образцовъ ненужной жестокости въ позднѣйшихъ произведеніяхъ Достоевскаго. Эти нозднѣйшія произведенія, начиная съ „Преетупленія и наказанія", и особенно самыя нослѣднія —„ Бѣсы " , „ Братья Карамазовы" —переполнены ненужною жестокостью черезъ край. Но именно поэтому критическая задача была бы много легче въ качественномъ отношеши. Въ тѣхъ старыхъ произведеніяхъ Достоевскаго, съ которыми мы имѣемъ дѣло, по крайней мѣрѣ, во многихъ изъ нихъ, еще сильно пробивается струя „гуманическаго" направленія, какъ назвалъ его Добролюбовъ въ извѣстной статьѣ „Забитые люди". Теперь мы должны съ этой струей считаться, тогда какъ въ позднѣйшихъ сочиненіяхъ Достоевскаго она постепенно убываетъ и подъ конецъ совершенно изсякаетъ въ пустынѣ слащавыхъ и худосочныхъ сентенцій о любви къ ближнему. Понятное дѣло, что подобный сентенцій стоятъ очень дешево — ихъ и Ѳома Опискинъ въ болыпомъ количествѣ произносилъ—и выдѣлить ихъ изъ живой массы художественныхъ образовъ и картинъ не представило бы никакого труда. Теперь же намъ предстоитъ операція нѣсколько болѣе сложная. Кромѣ того, мы должны еще взглянуть на внѣшнюю сторону литературной карьеры Достоевскаго. Говоря о жестокомъ талантѣ, который могъ бы выработаться изъ Ѳомы Опискина, если бы онъ не былъ такъ глупъ и грубъ, мы видѣли, что степень его успѣха и вліянія зависитъ, во-нервыхъ, отъ размѣра дарованія, а во-вторыхъ, — отъ условій среды, а именно, главнымъ образомъ, отъ того, есть у этой среды настоящее насущное дѣло или нѣтъ. Эти два пункта намъ и нужно теперь обсудить по отношенію къ Достоевскому. Въ концѣ концовъ, мы должны обратиться къ статьѣ Добролюбова, Въ этой статьѣ съ величайшею тщательностью разработано „гуманическое" направленіе Достоевскаго, а кромѣ того—она надолго опредѣлила тонъ и характеръ ходячихъ суждепій о пѣвцѣ „униженныхъ и оскорбленныхъ" и, слѣдовательно, можетъ служить какъ бы показателемъ степени вліянія Достоевскаго на современниковъ. „Въ произведеніяхъ г. Достоевскаго мы находимъ одну общую черту, болѣе или менѣе замѣтную во всемъ, что онъ писалъ: это боль о человѣкѣ, который признаетъ себя не въ силахъ или, наконецъ, даже не въ правѣ быть человѣкомъ, настоящимъ, полнымъ, самостоятельнымъ человѣкомъ самимъ по себѣ. „Каждый человѣкъ долженъ быть человѣкомъ и относиться къ другимъ, какъ человѣкъ къ человѣку" — вотъ идеалъ, сложившійся въ душѣ автора помимо всякихъ условныхъ и партіальныхъ воззрѣній, невидимому, даже помимо его собственной воли и сознанія, какъ-то а ргіогі, какъ что-то составляющее часть его собственной натуры". Такова основная мысль статьи Добролюбова, поскольку онъ занимается собственно Достоевскимъ, а не „забитыми людьми". Надо еще только прибавить оцѣнку художественнаго дарованія Достоевскаго. Въ этомъ отношеніи Добролюбовъ цѣнилъ его чрезвычайно низко: онъ прямо объявилъ его „ниже эстетической критики", находилъ у него „бѣдность и неонредѣленность образовъ", „необходимость повторять самого себя", „неумѣнье обработать каждый характеръ даже настолько, чтобы хоть сообщить ему соотвѣтственный способъ внѣшняго выраженія"
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4