563 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 564 Ну, разумѣется, „Чибирякъ, чибирякъ, чибиряшечки", это въ самомъ дѣлѣ еще не очень ясно. Но когда „подъ горой ольха, а на горѣ вишня", тогда все уясняется, все понятно. Такъ вотъ, однажды, Аполлонъ Григорьевъзатащилъг. Фетапослушать, какъ поетъ одна цыганка, Стеша, не на эстрадѣ, а дома, въ своей обыденной житейской обстановкѣ. Обстановка же эта заключала въ себѣ нѣчто поэтическое. Стеша была влюблена въ гусара, и безнадежно, потому что цыгане, какъ водится, требовали выкупа, а гусаръ не хотѣлъ или не могъ его представить. Стеша, натурально, грустила, печаловалась, и печаль этаотражалась въ ея пѣніи. Такъ разсказывалъ г. Фету Аполлонъ Григорьевъ, такъ все и на дѣлѣ было, въ чемъ г. Фетъ самолично убѣдился. Стеша, дѣйствительно, мастерски спѣла двѣ пѣсни, имѣвшія нѣкоторое отношеніе къ ея положенію, и кончила тѣмъ, что расплакалась и убѣжала изъ комнаты. Разсказавъ этотъ случай, г. Фетъ, разумѣется, въ лоскъ положилъ ту дѣвицу, которая находила, что ерунда есть ерунда, а не опредѣленіе. Онъ обратился къ ней съ нобѣдоноснымъ вооросомъ: „Что же вы на это скажете, скептическая дѣвица? Развѣ эта Стеша не любила? Развѣ она могла бы такъ пѣть не любя? Стало быть, любовь и музыка не такъ далеки другъ отъ друга, какъ вамъ угодно было утверждать". Смущенная столь побѣдоносной аргументаціей, скептическая дѣвица отвѣчаетъ: „Да, конечно, въ извѣстныхъ случаяхъ". Но что же съ кактусомъ, въ честь котораго весь разсказъ получилъ свое названіе? Что съ нимъ и причемъ онъ тутъ? Что съ нимъ, это узнать не трудно: завялъ; разсказъ оканчивается слѣдующими, должно быть, глубоко значительными словами: „Когда утромъ мы собрались къ кофею, на краю стола лежалъ бездушный трупъ вчерашняго красавца кактуса". Но щт чемъ кактусъ во всей этой исторіи—-уразумѣть не такъ-то легко. Кактусъ былъ прекрасенъ, но на гитарѣ онъ не игралъ, равнымъ образомъ не пѣлъ „чибирякъ, чибирякъ, чибиряшечки". Аполлонъ Григорьевъ пѣлъ „чибирякъ", по не былъ кактусомъ. Стеша любила гусара, но въ печальномъ эпизодѣ ея любви кактусъ не игралъ никакой роли. Вообще, исторія темна, баснословна и, если говорить прямо, такъ смыслу въ ней никакого. Но г. Фетъ, очевидно, хотѣлъ что-то сказать своимъ разсказомъ, кого-то въ чемъ-то убѣдить. Можно догадываться, что предпріятіе состоитъ все въ той же защитѣ эстетики и высокихъ и чистыхъ отношеній любви. Въ сокровищницу снарядовъ, коими „Русскій Вѣстникъ" защищаетъ этитвердыни, г. Фетъ пожелалъ вложить свою лепту. И это настоящая лепта вдовицы: немного, но отъ чистаго сердца. Однако, именно потому, что лепта такъ незначительна, скептическая дѣвица имѣла бы полную возможность обратиться къ г. Фету съ слѣдующею отповѣдью: Милостивый государь и высокоторжественный поэтъ! Простите откровенность бѣднаго человѣка, но вы—плохой защитникъ и едва ли еще нехудшій обвинитель. Можетъ быть впрочемъ, это зависитъ не отъ природной неспособности, а единственно отъ того, что вы не знакомы ни съ тѣмъ, что защищаете, ни съ тѣмъ, чтб обвиняете. Я вовсе не отрицаю, что прекрасное прекрасно и даже понимаю это дѣло, кажется, лучше васъ. Ибо если бы мнѣ пришлось защищать прекрасное, то я выбрала бы что-нибудь получше, чѣмъ „чибирякъ, чибирякъ, чибиряшечки". Что же касается тѣсной связи любви имузыки, то объ этомъ весьма обстоятельно разсказывается въ тѣхъ „философскихъ книжкахъ или желающихъ быть такими", которыя такъ нрезираетъ господинъ Ивановъ. Ну, однако, Богъ съ нимъ, съ г. Фетомъ и съ его скептической дѣвицей! Читатель и безъ того, я думаю, удивляется, что я столь долго вожусь съ такой дребеденью. Но дѣло въ томъ, что „Кактусъ" есть въ ноябрьской книжкѣ „Русскаго Вѣстника" единственное законченное произведете беллетристики, и мнѣ хотѣлось поэтому на немъ именно показать, что эти люди защищаютъ и противъ чего ополчаются. Долженъ, однако, сознаться, что г. Фетъ для этого не годится. Во-первыхъ, возиться съ нимъ скучно, несмотря на увеселительный характеръ „Кактуса", а, во-вторыхъ, слишкомъужъ онъ наивенъ. Онъ, очевидно, не нодозрѣваетъ, что Америка уже открыта, и съ самымъ серьезнымъ видомъ предлагаетъ посмотрѣть и послушать, какъ онъ ее сейчасъ откроетъ. Но любопытно, все-таки, видѣть, что высшій моментъ эстетики составляютъ какіе-то „чибиряки", и что цвѣтокъ кактуса есть „храмъ любви". Америка состоитъ прежде всего въ томъ, что музыка и любовь другъ къ другу близки. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ „философскія книжки" (Дарвинъ, Уоллэсъ) очень усердно и обстоятельно развивали эту тему, въ особенности въ примѣненіи къ пѣнію птицъ. Но дѣло-то въ томъ, что если синица или чижъ въ моментъ любви чирикаютъ и чивикаютъ, то люди въ этомъ отношеній достаточно выросли, чтобы перестать чибирякать: они умѣютъ вкладывать въ свои пѣснибольше смысла и содержанія. Другая Америка силится обнять однимъ онредѣленіемъ цвѣтущій кактусъ илюбящую женщину. Очень тоже старинная Америка, но, опять-таки, цвѣтокъ кактуса есть вовсе не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4