561 ЗАПИСЕИ СОВРЕМЕННИКА (1881 —1882 г.). 562 дого пріятеля Иванова, страстнаго любителя цвѣтовъ и растеній" и „очень молодой гостьи", повидимому, нѣсколько нигилистическаго пошиба: не то чтобы что, а все-таки тронута. Молодой гостьѣ надоѣло ждать окончательнаго расцвѣта кактуса, и она ушла въ другую комнату „побренчать на фортепіано". Скоро изъ той комнаты послышались „цыганскіямелодіи, которыхъ власть надо мной всесильна", прибавляетъ г. Фетъ. Можете себѣ представить положеніе маститаго поэта: съ одной стороны кактусъ распускается, а съ другой —цыганскія мелодіи слышатся- —налицо всѣ условія для нѣкотораго философско-поэтическаго паренія въ направленіи сапогъ въ смятку. И дѣйствительно, г. Фетъ предался слѣдующимъ размышленіямъ. „Боже, думалось мпѣ, какая томительная жажда беззавѣтной преданности, безпредѣльной ласки слышится въ этихъ тоскующихъ напѣвахъ. Тоска вообще чувство мучительное; почему же именно эта тоска дышетъ такимъ счастьемъ? Эти звуки не приносятъ ни представленій, ни понятій; на ихъ трепетныхъ крыльяхъ несутся живыя идеи. И чтб, по правдѣ, даютъ намъ наши представленія и понятія? Одну враждебную погоню за неуловимой истиной. Развѣ самое твердое астрономическое понятіе о неизмѣнности луннаго діаметра можетъ заставить меня не видать, что луна разрослась на востокѣ? Развѣ философія, убѣждая меня, что міръ только зло или только добро или ни то, ни другое, властна заставить меня не содрогаться отъ прикосновенія безвреднаго, но гадкаго насѣкомаго или пресмыкающагося, или не слыхать этихъ зовущихъ звуковъ и этого нѣжнаго аромата? Кто жаждетъ истины, ищи ее у художниковъ. Поэтъ говоритъ: Влагоговѣя богомольно Передъ святыней красоты. „Другой высказываетъ тоже словами: Не кончивъ молитвы, На звукъ тотъ отвѣчу И брошусь изъ битвы Ему я на встрѣчу. „Этому, по крайней мѣрѣ, вѣрили въ сороковыхъ годахъ. Эти вѣрованія были общимъ достояніемъ. Поэтъ тогда не могъ говорить другого, и цыгане не могли идти путемъ, на который сошли теперь. И они вѣрили въ красоту и потому ее и знали". Благоговѣя богомольно передъ святыней ерунды, я только предъявляю эту тираду на усмотрѣніе читателя, дабы и онъ тоже остановился въ нѣмомъ изумленіи передъ обнаруживающейся въ ней силою мысли и высотою поэтическаго паренія. Постоявши, подумавши, полюбовавшись, пойдемъ дальше . Кактусъ расцвѣтаетъ окончательно. Бсѣ любуются прелестнымъ цвѣткомъ, причемъ страстный любитель цвѣтовъ и растеній Ивановъ выражаетъ мысль, что цвѣтокъ этотъ есть „храмъ любви". А что же такое любовь?—спрашиваетъ скептическая молодая гостья. Ивановъ отвѣчаетъ: „Понимаю. Я видѣлъ на вашемъ столикѣ философскія книжки или, по крайней мѣрѣ, желающія быть такими. И вотъ вы меня экзаменуете. Не стѣсняясь никакими въ мірѣ книжками, скажу вамъ: любовь—это самый непроизвольный, а потому самый искренній и обширный діапазонъ жизненныхъ силъ индивидуума, начиная отъ васъ и до этого прелестнаго кактуса, который теперь въ этомъ діапазонѣ". Дѣвушка, натурально, ничего не понимаетъ въ этомъ отвѣтѣ Иванова, да вѣдь и вы, читатель, не понимаете, и я, грѣшный, признаюсь, тоже не понимаю, и г. Ивановъ, я думаю, тоже не понимаетъ. Между прочимъ, дѣвушка возражаете что Ивановъ хочетъ объяснить, что такое любовь и приводитъ музыкальный термивъ, не имѣющій ничего общаго съ объясняемымъ предметомъ. Тутъ уже г. Фетъ „не выдержалъ", Онъ вмѣшался въ разговоръ, съ цѣлыо доказать дѣвушкѣ, что она „напрасно проводитъ такую рѣзкую черту между чувствомъ любви и чувствомъ эстетическимъ, хоть бы музыкальнымъ". Положимъ, что дѣвушка ничего такого не говорила, а только протестовала противъ нелѣпаго объясненія. Но пусть будетъ такъ, какъ хочетъ г. Фетъ. А онъ хочетъ разсказать анекдотъ, и кактусъ, и вся святыня ерунды—все это только приступъ, присказка. Нужна, однако, еще одна присказка, и тогда мы подойдемъ, наконецъ, къ анекдоту вплотную. Г. Фетъ былъ въ наилучшихъ отношеніяхъ съ покойнымъ Аполлономъ Григорьевымъ, а Григорьевъ былъ, между прочимъ, замѣчательнымъ „цыганистомъ", то-есть любилъ и пѣлъ цыганскія пѣсни. Любимою его пѣснею была „венгерка", перемежающаяся припѣвомъ: Чибирякъ, чнбирякь, чибпряшечки, Съ голубыми ты глазами моя душечка! „Понятно, замѣчаетъ г. Фетъ, почему эта пѣсня пришлась ему по душѣ, въ которой набѣгавшее скептическое вѣяніе не могло загасить пламенной любви красоты и правды. Въ этой венгеркѣ сквозь комическиплясовую форму прорывался тоскливый разгулъ погибшаго счастья. Особенно оттѣнялъ онъ куплетъ: Подъ горой-то ольха, На горѣ-то вишня; Любилъ баринъ цыганочку— Она замужъ вышла".
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4