559 СОЧИНЕНИЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 560 преданности. Но герой до поры до времени либо совершенно непоколебиыъ (потому что онъ больше всего любитъ отечество), либо колеблется, даже падаетъ, но не серьезно. Однако, является, наконецъ, княжна Еира, Мира, Ира, Заира, вообще нѣчто болѣе или менѣе невозможное... Тутъ въ романѣ непремѣнно стоитъ многотоше, потому что въ этотъ моментъ священный узы брака, связывающія героя или княгиню Киру, Миру, Заиру, разрываются. Но какъ разрываются! Такъ аппетитно, что г. де-ІІуле восторженно восклицаетъ; вотъ истинные столпы отечества! вотъ настоящіе киты, на которыхъ не только „Русскій Вѣстникъ", а и всѣ „основы" покоятся, въ томъ числѣ и основы семьи! Оно и натурально: „можетъ ли такой прелестный ребенокъ (какъ Троекуровъ или его творедъ) что-нибудь испортить?" Ѳемистоклюсъ Маниловъ просто-таки занакостилъ новый фракъ Чичикова, да и то ничего не испортилъ. Можно и наоборотъ; героиня, начиненная достоинствами, какъ фаршированная индѣйка; она —блѣдная, мечтательная лилія или пышная роза; она—вся женственность и сіаз е\ѵід ТѴеіЫісЬе не имѣетъ лучшей представительницы на землѣ. Мужъ у нея, но несчастно, негодяй, или дуракъ непроходимый, или прекраснѣйшій человѣкъ, но сортомъ много пониже ея, и потому и оцѣнить ее не можетъ. Дама томится. И вотъ является князь Леонъ, Панталеонъ или прямотаки Мильонъ, собственно потому, что въ немъ милліонъ достоинствъ и ни одного изъяна. Понятное дѣло, что блѣдная лилія склоняетъ свою мечтательную головку на грудь Панталеона, а пышная роза надаетъ въ объятія неотразимаго Мильона. И обѣ пары болѣе или менѣе красиво совершаютъ многоточіе... Нѣчто именно въ этомъ родѣ я нрочиталъ въ той же ноябрьской книжкѣ „Русскаго Вѣстника", въ романѣ г. Авсѣенко „Злой духъ". Къ сожалѣнію (а, впрочемъ, не знаю, жалѣть ли?), это тоже только часть романа, начало котораго мнѣ неизвѣстно. Во всякомъ случаѣ, тутъ фигурируете прекрасная Полина, свѣтская дама, повидимому, давно уже пустившаяся во всѣ тяжкія и, на глазахъ мужа и при всемъ честномъ народѣ, не совсѣмъ прилично позволяющая любезничать съ собой „молодому генералу" Пахтаеву. Тутъ есть разсказъ о томъ, какъ „красавица Пашетъ Долицына, эта мраморная Діана петербургскаго свѣта", бѣжала отъ мужа съ нѣкіимъ Жедровскимъ. А этотъ Жедровскій именно и есть, если не самъ Мильонъ, то, по крайней мѣрѣ, Панталеонъ. Онъ уже бросилъ прекрасную Пашетъ ко второй части „Злого Духа" и съ величайшею быстротою готовится совершить многоточіе съ княгиней Анной Всеволодовной Ладожской, которая прекрасна, какъ ангелъ небесный, умна, какъ только можетъ представить себѣ и читателямъ г. Авсѣенко, и, вообще, обладаетъ многоразличнѣйшими достоинствами... А г. де-Пуле опять восклицаетъ: какая прочность основъ! Вы, пожалуй, подумаете, что это бичеыъ сатиры г. Авсѣенко потрясаетъ. О, Боже мой! Да вѣдь этотъ человѣкъ издревле знаменита тѣмъ, что все старается разбить себѣ лобъ передъ „болыпимъ свѣтомъ" и все никакъ не можетъ этого результата достигнуть. Наконецъ, прочтите и увидите. Ахъ, господа, господа! Любовь дѣло житейское, любовь дѣло вольное, но лицемѣріе дѣло скверное. Или скажите ужъ прямо: узы брака священны, но шейвіеигв Леонъ, Панталеонъ, Мильонъ и тезйашез Кира, Мира, Заира имѣютъ привилегію на разрушеніе оныхъ. Тогда, по крайней мѣрѣ, дѣло ясно будетъ. И еще: любовь дѣло житейское, дѣло вольное, но не скотское дѣло. То-есть, у людей не скотское. Не знаю, впрочемъ, какъ полагаете объ этомъ г. Фетъ. Читатель, пожалуй, обидится, за нашего маститаго поэта. Г. Фетъ, вѣдь это „шопотъ, робкое дыханье, трели соловья", безглагольное стихотвореніе, безначальный конецъ, безконечное начало, словомъ, нѣчто архипоэтическое, а слѣдовательно, и любовь онъ можетъ понимать только въ самомъ возвышенномъ смыслѣ. Ну, какъ тамъ у поэтовъ полагается: „фіалъ любви готовъ... и небеса небесъ разверзлись". Что-нибудь въ этомъ родѣ. Какія же тута могутъ быть сомнѣнія. То-то вотъ не знаю. Все въ той же ноябрьской книжкѣ „Русскаго Вѣстника" напечатанъ разсказъ г. Фета „Кактусъ". Въ разсказѣ дѣйствительно расцвѣтаетъ и увядаете прелестнѣйшій кактусъ, но если бы разсказъ назывался „Чортъ знаетъ что, или сапоги въ смятку", то это было бы, можетъ быть, болѣе подходящее заглавіе. А, впрочемъ, судите сами. Дѣло было въ іюлѣ мѣсяцѣ, на дачѣ или въ деревнѣ у г. Фета. Онъ, г. Фетъ, еще съ утра замѣтилъ, что единственный бутонъ стоявшаго въ билліардной бѣлаго кактуса, цвѣтущаго только разъ въ годъ, готовится къ расцвѣту. Разсчитавъ, что кактусъ распустится къ 6 часамъ, г. Фетъ нредложилъ перенести его къ обѣду въ столовую, чтобы, значить, конвивы кушали, а кактусъ тѣмъ временемъ на ихъ глазахъ расцвѣталъ. И дѣйствительно, къ самому концу обѣда кактусъ началъ распускаться. Конвивы обступили цвѣтокъ. Конвивы состояли, кромѣ самого г. Фета и его домашнихъ, изъ „моло-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4