■■■■г.-' 1 45 жЕстокш имъ лысыыъ лбомъ и тихо, продолжительно захихикалъ. Онъ просидѣлъ такъ, съ ротами п хихикая, дѣлыя полминуты, съ какимъ-то уиоевіемъ самой ехидной наглости, смотря въ глаза Вельчанинову. Тотъ остолбенѣлъ, какъ бы при видѣ какого-то призрака. Но столбнякъ его продолжался лишь одно только самое маленькое мгновеніе; насмѣшлпвая и до наглости спокойная улыбка неторопливо появилась на его губахъ. — Это что же такое означало?—спросилъ онъ небрежно, растягивая слова. — Это означало рога-съ,—отрѣзалъ Павелъ Павловнчъ, отнимая, наконецъ, свои пальцы отъ лба. — То есть... ваши рога? — Мои собственные, благопріобрѣтенные! — ужасно скверно скривился опять Павелъ Павловичь.1 (Трусоцкій предлагаетъ выпить шаыпанскаго). — На радость веселой встрѣчи-съ, послѣ девятилѣтней разлуки, ненужно и неудачно подхпхикивалъ Павелъ Павловнчъ. Теперь вы, и одинъ уже только вы у меня остались истиннымъ другомъ-съ! Нѣтъ Степана Мпхайлыча Багаутова... — Бы мнѣ вотъ что скажите: если вы такъ прямо обвиняете Степана Михайлыча, то вѣдь вамъ же, кажется, радость, что обидчикъ вашъ умеръ: чего-жъ вы злитесь? — Еакая же радость-съ? Почему же радость? — Я по вашимъ чувствамъ сужу. — Хе, хе, на этотъ счетъ вы въ моихъ чувствахъ ошибаетесь - съ, по изреченію одного мудреца, „хорошъ врагъ мертвый, но еги,е лучше живой*, хи-хи. — Слиіпкошъ понимаю, для чего вамъ нуженъ былъ живой Багаутовъ и готовъ уважить вашу досаду, но... — А для чего нуженъ былъ мнѣ Багаутовъ по вашему маѣнію? — Это ваше дѣло. — Бьюсь объ закладъ, что вы дуэль подразумѣвади-съ... — На какой же чортъ послѣ этого надо было вамъ живого Багаутова? — Да хоть бы только поиядѣть на дружка-съ... Вотъ бы взяли съ нимъ бутылочку да и выпили вмѣстѣ. Въ концѣ концовъ, для вящшаго мучительнаго самоуслажденія, Трусоцкій ѣдетъ на похороны Багаутова и провожаетъ его трупъ до могилы. Какъ видите, человѣкъ до страсти любитъ страданіе. Но замѣтьтв, сколько шипящей злобы въ добровольческомъ страданіи Трусоцкаго; сколько тутъ искренняго озлобленія на Багаутова, своею смертью поставившаго точку къ мучительному процессу мучительства! Дѣло въ томъ, что человѣкъ не только любитъ страданіе, а любитъ и другихъ заставлять страдать, любитъ быть мучителемъ. Поэтому, за оставшихся жить Лизу и Вельчанинова Трусоцкій принимается съ удвоенною энергіей. Лизу онъ мучитъ сравнительно просто —„щиплетъ". Но й для нея имѣется гастрономія потоныпе.-Трусоцкій грозитъ при ней повѣситься и объясняетъ, что повѣсится „отъ нея"; ругаетъ ее позор1 - . . ТАЛАНТЪ. 46 нымъ именемъ; приводить къ себѣ на ночь, при ней, публичную женщину. Что касается Вельчанинова, то о характерѣ отношеній къ нему Трусоцкаго можете отчасти судить по вышеприведенному разговору о Багаутовѣ. Павелъ Павловнчъ все время терзаетъ Вельчанинова разными намеками и прямымъ разсказомъ о томъ, какъ онъ узналъ о своемъ рогатомъ положеніи; то щекочетъ его ревность воспоминаніями о другихъ любовникахъ жены, то будитъ его совѣсть соображеніями объ ихъ старинной дружбѣ, то держитъ въ напряженномъ состояніи, намекая, что ему извѣстны отношенія Вельчанинова къ женѣ, то отпускаетъ этивожжи, притворяясь ничего незнающимъ. Вельчаниновъ, человѣкъ желчный и раздражительный, поддается на всѣ эти удочки и волнуется, смущается, злится. Съ особенною же стремительностью лѣзетъ онъ на слѣдующую удочку. Трусоцкій, ничего не говоря прямо и даже прикидываясь ничего не знающимъ, намекаетъ, что Лиза —дочь Вельчанинова. Тотъ, въ страшномъ волненіи, хватается за эту мысль, беретъ на себя заботы о Лизѣ; но когда потомъ бѣдная дѣвочка умерла, Павелъ Павловнчъ прямо, и уже безъ всякихъ подвоховъ, объясняетъ, что отецъ Лизы не онъ, Вельчаниновъ, а хорошо имъ обоимъ извѣстныи „артил.іеріи прапорщикъ"... Въ извѣстномъ лагерѣ, охотно причисляющемъ Достоевскаго къ „своимъ", часто раздаются сѣтованія на такъ называемую отрицательную литературу, что она, дескать, рисуетъ все только мрачныя картины и тѣмъ обнаруживаетъ свое неуваженіе къ родинѣ, въ которой, вѣдь, и свѣтло-розоваго, и небесно-голубого очень много. Не будемъ останавливаться на этой пѣснѣ, которая еще со временъ Гоголя поется глупцами и лицемѣрами. Но, спрашивается, что же сказать о писателѣ, берущемъ чисто индивидуальнаго человѣка, безъ вниманія къ какимъ бы то ни было общественнымъ изъянамъ, и въ немъ въ душѣ человѣческой вообще водружающемъ такія два знамени, какъ: 1) человѣкъ любитъ быть мучителемъ, 2) человѣкъ до страсти любитъ страданіе? Не подкопъ ли это подо все, что только есть на свѣтѣ свѣтло-розоваго и небесно - голубого? Не подкопъ ли это подъ всѣ лучшія воспоминанія и подъ всѣ надежды на лучшее будущее? Пусть объэтомъ хорошенько нодумаютъ лицемѣры и глупцы, а мы пока посмотримъ на исторію Трусоцкаго, какъ на частный случай, по тѣмъ или другимъ причинамъ заинтересовавшій художника. Если отрѣшиться отъ мысли объ общихъ законахъ человѣческой природы, съ двухъ противоположныхъ сторонъ, требующихъ для
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4